Информационно-публицистический еженедельник
Выходит с января 1991 г.
№ 12 (884), 26 марта  2014 г.
Архив еженедельника «Истоки»

Есть мнение
Коллективизация в России: убийство или спасение крестьянства?
03.02.2010
Рустем ВАХИТОВ

       

Комический «суд над Сталиным», предпринятый политиками «оранжевой Украины», заставляет задуматься о некоторых общемировоззренческих вопросах, связанных с нашей советской историей. Разбирать непосредственные причины голода в сельских районах УССР в 1931–1932 годах – дело историков, хотя и неспециалисту понятно, что никакого намеренно организованного «геноцида украинского народа» не было хотя бы потому, что Сталин ставил перед собой совсем другую задачу – ускоренную индустриализацию СССР, необходимую для того, что спасти страну от внешнего врага. Это ему вполне удалось, и это стало благом для всех народов СССР, в том числе и для украинцев, ведь если бы СССР не обрел индустриальную мощь, он проиграл бы войну с гитлеровской Германией, и Украина превратилась бы в «житницу Рейха». Ее бы заселили немецкие колонисты, и нынешние украинские антисталинисты, в том числе и Виктор Ющенко, родившийся в 1954 году, либо вовсе не появились бы на свет, либо стали бы батраками у немецких латифундистов.

Но мы обратимся к другому вопросу – к судьбе крестьянства при переходе от аграрного традиционного к модернистскому современному обществу, к программам индустриализации и коллективизации, обсуждавшимся в большевистской партии в 20-х годах.


***

Так уж получилось, что этот вопрос в современной антисоветской литературе приобрел формулировку: уничтожил ли Сталин в результате коллективизации российское крестьянство? Под «российским», естественно, имеется в виду крестьянство всего Советского Союза. Наиболее четко эта точка зрения выражена в работах И. Шафаревича. Например, в лекции «Духовные основы российского кризиса ХХ века», прочитанной в Сретенском высшем православном монастырском училище, Шафаревич утверждает: «Партия как раз в это время (20-е гг. – Р. В.) бурлила… на каждом съезде возникала новая оппозиция… Но если посмотреть на тезисы, которые защищали эти оппозиционеры, то они очень похожи – это на самом деле единая идеология. В основе ее лежит требование усиленной индустриализации за счет деревни. Троцкий назвал ее “сверхиндустриализацией”. Была сформулирована такая концепция, что капитализм возник за счет колоний (“первоначальное накопление” по Марксу), а социализм должен строиться, когда место колоний будет играть деревня. И называлось это “социалистическое первоначальное накопление”. При этом предполагалось подавление сопротивления деревни. Это формулировалось как усиление борьбы против “кулака”… Эта цельная концепция передавалась от одной оппозиции к другой, из рук в руки. И такое постоянное выдвижение одних и тех же по духу требований показывало, что у активной части партии просто не было другой программы… постепенно часть этой верхушки, включая Сталина, осознала, что это единственная программа, на базе которой можно партию сплотить… Коллективизация была полной победой социалистической идеи над деревней. Крестьяне частично погибли физически в ее процессе, частично бежали на стройки, где у человека не спрашивали наличия паспорта, частично набирались туда официально, был такой “спецнабор”, а часть осталась в деревне, превратившись в сельскохозяйственных пролетариев…»

Шафаревич выдвигает три принципиальных тезиса: 1) партия имела по вопросу индус­триализации единую программу, которая просто переходила от одной «оппозиции» к другой (программа сверхиндустриализации, сформулированная Троцким); 2) Сталин производил коллективизацию именно по этой по схеме (при этом в 1925 году именно эту концепцию Троцкого Сталин подверг критике как экстремистскую и разрушающую смычку рабочих и крестьян); 3) колхозное крестьянство, возникшее в результате коллективизации, не имело ничего общего с прежним русским крестьянством и представляло собой класс безликих сельскохозяйственных пролетариев.

В этих тезисах выражено отношение к Сталину и коллективизации не только антисоветских «белых патриотов», но и вообще всех современных антисоветчиков, говорящих о Сталине и его сторонниках в ВКП(б) как о ненавистниках крестьянства и его «истребителях» как класса.

 

***

Первый тезис очевидно ложен – и это ясно всякому, кто изучал историю КПСС хотя бы в том объеме, который требовала программа советского вуза, не говоря уже о тех, кто интересовался этим вопросом углубленно. Программу сверхиндустриализации, то есть выкачивания средств, нужных для построения промышленности, из кулачес­тва, действительно, выдвинули Троцкий и его сторонники (точнее, Троцкий лишь нашел удобный термин, а саму концепцию развил и доработал Е. Преображенский в работе «Основной закон социалистического накопления») в 1925 году. И тогда же она встретила жесткий отпор со стороны Н. Бухарина, который возражал в том духе, что нельзя восстанавливать крестьян против городских пролетариев, нужно продолжать провозглашенный Лениным нэп, способствовать экономическим свободам в деревне и даже поддерживать кулака, потому что он «курица, несущая золотые яйца». Логика Бухарина проста: если из кулака выжимать все средства, то у него исчезнет стимул к экономическому развитию, и тогда уж выжимать будет нечего. Поэтому следует дать возможность кулаку и деревне в целом встать на ноги, стать зажиточнее, а затем уж облагать высоким налогом. Отсюда знаменитый лозунг Бухарина: «…всему крестьянству, всем его слоям нужно сказать: обогащайтесь, накапливайте, развивайте свое хозяйство!» – который принес ему прозвище «защитника кулачества» среди его оппонентов в партии. Правда, в перспективе Бухарин все-таки выступал за победу в деревне кооперативного коллективного хозяйства, но считал, что это должно произойти постепенно, естественным образом. Крестьяне, став зажиточными, обеспечат через систему налогов построение сначала легкой, а затем и тяжелой промышленности в городах – предполагал он. Благодаря этому земледелие будет переведено на машинную базу, крестьяне сами смогут убедиться в большей эффективности кооперации и добровольно пойдут в кооперативы. Тогда, дескать, кулак исчезнет как класс сам собой и на селе, как и в городе, органически победит социализм. Пока же, до построения промышленности, следует, считал Бухарин, побуждать крестьян к обогащению, причем все слои, включая и кулачество.

Борьба между правыми и левыми по вопросу коллективизации составляла нерв внутрипартийной борьбы в 1925–1930 годах. Перед нами совершенно разные позиции (противоположность которых становится еще более явной, если мы вспомним, что Сталин и Бухарин были сторонниками идеи построения социализма в одной стране, а Троцкий отвергал ее и считал, что социализм в России возможен лишь в случае победы революции в Европе). Мудрено в них увидеть одну, созданную Троцким и переходившую от оппозиции к оппозиции, платформу, как изображает дело академик Шафаревич.

 

***

Второй тезис, гласящий, что Сталин воспользовался идеей Троцкого о сверхиндустриализации при проведении кампании сплошной коллективизации в СССР, кажется, до сих пор всерьез не подвергался проверке. Противники Сталина – как из среды либералов-западников, так и из среды «белых патриотов» (к которым принадлежит Шафаревич) – удовлетворены им, потому что он объявляет Сталина жестоким тираном, уничтожавшим по своей злой воле целые сословия российского общества, и беспринципным политиканом, берущим на вооружение идеи своих врагов, которых сам же он за эти же самые идеи объявил экстремистами. Сторонники Сталина также не возражают, что Сталин провел сверхиндус­триализацию «по Троцкому», но умалчивают о троцкистском происхождении этой идеи, утверждая, что перед Сталиным не было другого выхода, – страна нуждалась в форсированной модернизации. Между тем проверить эти утверждения просто: нужно лишь обратиться к трудам самого Троцкого, посвященным теории сверхиндустриализации и анализу сталинской коллективизации, и выяснить, действительно ли Сталин был в вопросах коллективизации «учеником» Троцкого?

Троцкий изложил программу сверхиндустриализации в брошюре «К социализму или капитализму?» (1925), а затем уже в эмиграции в брошюре со сходным названием «К капитализму или социализму?» (1930); его анализ сталинской коллективизации содержится в статье «Экономический авантюризм и его опасности», опубликованной в заграничном «Бюллетене оппозиции» (1930). Кроме того, идеи Троцкого о внутреннем колониализме развил до стройной концепции его последователь Е. Преображенский, автор книги «Закон социалистического первоначального накопления» (1925). Достаточно простого знакомства с этими трудами, чтоб понять, что Шафаревич излагает данную теорию Троцкого, мягко говоря, слишком вольно.

Троцкий, а вслед за ним и Преображенский действительно писали о том, что страны Запада сумели в эпоху Нового времени накопить первоначальный капитал и осуществить индустриализацию за счет выкачивания ресурсов из заморских колоний. Диктатура пролетариата, возникшая на территории бывшей Российской империи, таких заморских колоний не имеет. Но российский рабочий класс, возглавляемый большевиками, окружен стомиллионной массой крестьянства, которую Троцкий и Преображенский рассматривали в основном – за исключением прослойки батраков – как отсталый и исторически обреченный на исчезновение класс сельских мелких буржуа. Их, по мнению Троцкого и Преображенского, и следовало превратить во «внутреннюю колонию» пролетарского государства. Ухватившись за это неудачное название, Шафаревич (как и Бухарин, взгляды которого Шафаревич упорно замалчивает) начинает рассуждать о том, что большевики (у Бухарина – троцкисты) относились к собственному крестьянству, как европейцы к туземцам заморских колоний, и готовы были хоть всех их уничтожить нещадной эксплуатацией. Однако на деле перед нами метафора, которую не нужно понимать буквально, иначе выйдет, что Троцкий с Преображенским хотели раздать наркомам латифундии на Тамбовщине, на которых бы трудились под бичами надсмотрщиков русские крестьяне. Между тем Троцкий и Преображенский всего лишь считали, что деревенских жителей (кроме батраков) нужно обложить повышенным налогом, закупать у них хлеб по фиксированной, сознательно заниженной цене, а необходимые им промышленные товары (от лопат до тракторов) продавать по такой же фиксированной, но сознательно завышенной цене (это называлось «ножницы цен»). Для кулаков предусматривались также принудительные государственные займы. Это и есть вся «колониальная эксплуатация». При этом все же рекомендовалось не переусердствовать и оставлять часть излишков крестьянам на пропитание семьи, но на всякий случай левые оппозиционеры призывали быть готовым к государственным репрессиям в случае мятежей.

Конечно, не самое гуманное отношение, но все же уничтожения – даже кулака  как класса – Троцкий и Преображенский в 1925 году не планировали. Более того, они, как и Бухарин, были сторонниками нэпа, который сам Ленин определял как разрешение капиталистического сектора в экономике под контролем государства. Троцкий и не мог выступать за раскулачивание и раскрестьянивание по той простой причине, что в этом случае ему пришлось бы выступать за сплошную коллективизацию, то есть за замену мелких крестьянских хозяйств, из которых тогда состояла российская деревня, крупными коллективными хозяйствами. Ведь кто-то же должен производить хлеб и кормить город, и если не кулаки с середняками, то лишь колхозы. Однако анализ Троцким сталинской коллективизации убедительно показывает, что Троцкий не верил, что в отдельно взятой аграрной стране возможно произвести коллективизацию, то есть переход деревни к социализму в сельском хозяйстве (впрочем, Троцкий вообще не верил, что без европейской революции можно построить в России социализм).

С этим отрицанием связаны и призывы к сверхиндустриализации. В строгом соответствии с Марксом и Лениным Троцкий утверждал, что для построения социализма нужна победа революции в промышленно развитых, то есть западноевропейских странах. Таким образом, СССР с его находящейся в развале после гражданской войны промышленностью и более чем стомиллионной «буржуазной» деревней, окруженный враждебными ему капиталистическими державами, по Троцкому, самостоятельно построить у себя социализм не сможет. Для социализма нужен базис – крупная промышленность, которая на Западе создана веками развития капитализма. СССР в 20-х годах этого базиса был лишен (именно для его создания Ленин и ввел нэп, рассудив как европоцентрист: если на Западе капитализм привел к индустриализации, пусть он это сделает и в СССР, но под контролем «пролетарского государства»). Троцкий пришел к выводу, что эксплуатация кулачества и есть использование капитализма для создания базиса социализма (иные пути оказались тупиковыми: иностранный капитал советскую промышленность поднимать не захотел, а нэпманы в городах вместо создания фабрик занялись в основном финансовыми махинациями и сферой услуг).

Но и средств, полученных от эксплуатации деревни, считал Троцкий, недостаточно, чтобы СССР достиг уровня промышленных держав Запада, сделав индустриальными и цивилизованными и город, и деревню. Поэтому Троцкий предлагал сконцентрироваться на построении прежде всего военной промышленности. Для поддержки крестьянства нужно поставлять в деревню промышленные товары, но их можно и покупать у Запада, а вот пушки и самолеты у СССР должны быть свои. Боеспособная армия и военная промышленность – залог победы СССР в революционной войне и подталкивания европейской пролетарской революции. А уж победивший пролетариат Европы окажет поддержку полуазиатской стране «отсталого социализма», поможет довести до конца индустриализацию и переход сельского хозяйства на современный механизированный уровень.

Такова была программа Троцкого и его соратников по вопросу индустриализации и по аграрному вопросу – никакой коллективизации деревни и никакого раскулачивания Троцкий для СССР 20–30-х гг. не предлагал. Коллективизацию он переносил в отдаленное будущее, когда в Европе победит «нормальный», «цивилизованный» социализм. Только тогда перед российским правительством встанет задача уничтожения кулака как класса и вообще превращения крестьян в сельских пролетариев.

Поэтому Троцкий и встретил сталинскую коллективизацию и введение на селе колхозов такой ядовитой критикой. Троцкого возмущал не насильственный ее характер (его равнодушие к множеству жертв хорошо известно), он гневался на то, что коллективизация по Сталину идет впереди индустриализации, и потому она является «неправильной», «ненастоящей». Окончательная победа коллективизации в деревне есть, по Троцкому, переход от мелких частных хозяйств к крупным коллективным хозяйствам на базе передовой техники – «государственным пшеничным фабрикам». Для социализма нужен материальный базис, не­устанно подчеркивает Троцкий, и этот базис суть современная машинная техника, использование электричества, современные методы труда, а всего этого в советской деревне конца 20-х нет. «Из крестьянских сох и крестьянских кляч, хоть и объединенных, нельзя создать крупного сельского хозяйства, как из суммы рыбачьих лодок нельзя сделать парохода», – восклицает Троцкий. Сталинские колхозы он презрительно именовал «сельскими мануфактурами» и предрекал, что, поскольку они лишены материального базиса социализма, они обязательно переродятся в капиталистические сельскохозяйственные предприятия. Троцкий предсказывал, что «мелкобуржуазный характер крестьянина», который в отличие от пролетария не воспитан в духе коллективизма самим процессом машинного производства, возьмет верх, и крестьяне будут требовать распределения доходов в зависимости от размера внесенного пая, начнется финансовое расслоение, эксплуатация и под вывеской колхоза возродится «сельский капитализм», кулацкое хозяйство. Троцкий ошибся в своем прогнозе, и эта ошибка показательна; она связана с тем, что он видел в крестьянине мелкого буржуа, игнорируя тягу русского крестьянина к общинности, то есть его фундаментальную антибуржуазность.

Как видим, взгляды Троцкого на коллективизацию были диаметрально противоположны сталинским. Ведь, по Сталину, сначала нужно провести коллективизацию села, сломив сопротивление кулаков, создать на селе колхозы и совхозы, затем, воспользовавшись средствами, которые государство получит у колхозов, провести ускоренную индустриализацию. Тем самым, во-первых, подготовить СССР к неизбежной войне с Западом, во-вторых, обеспечить СССР всеми промышленными товарами, вырвав страну из сетей мировой капиталистической системы, в-третьих, подтянуть технически примитивные колхозные хозяйства к современному техническому уровню. План Сталина строился на его неверии в скорую европейскую революцию и на убеждении, что социалистическое общество нужно строить самим, в отдельно взятой стране – СССР.

Можно спорить о том, насколько жесток был путь, предлагаемый Троцким, и путь, предлагаемый Сталиным, но отождествлять их – значит проявлять или вопиющее невежество, или вопиющую лживость.

 

***

Ну а что с тезисом об уничтожении российского крестьянства и превращении уцелевших деревенских жителей в сельскохозяйственных пролетариев?

Шафаревич не оговаривается, кто такие пролетарии, а жаль, – если бы он привел определение пролетария вообще и сельского пролетария в частности, то утверждение о тождестве колхозника и пролетария сразу бы обнаружило свою абсурдность.

Пролетарий отличается от любого другого работника (крестьянина, ремесленника) прежде всего тем, что он лишен своих средств производства. Единственная собственность, которой он располагает, – это его рабочая сила. Именно ее он и продает капиталисту – другому собственнику, который располагает средствами капиталистического производства: фабриками и мануфактурами, которые начинают работать при «соединении» с рабочей силой. При этом пролетарий юридически равен капиталисту, так как заключает с ним договор о пользовании средствами производства за заработную плату (само собой, равенство это фиктивное, но важное как факт, гарантирующий личную свободу пролетария). Заработная плата эта может быть только в денежной форме – особенность капиталистического способа производства состоит в том, что продукты труда здесь производятся на продажу, и, например, рабочий хлебзавода хлеб для своего стола, как и все другие, покупает в магазине. Натуральная форма оплаты противоречит самой сути капиталистического производства. Немаловажно также, что пролетарий не может быть привязан к определенному месту, производству, капиталисту, он перемещается из города в город, с производства на производство, и его мобильность – важное условие рынка труда. Для этого нужно, чтоб пролетарий был «свободен», то есть перестал быть частью какого-либо традиционного общественного целого – цеха или общины – и превратился в предоставленного самому себе индивидуума. Так, Маркс замечал, что у пролетария нет даже семьи, и это последняя степень социальной атомизации; патриархальная семья, где есть муж-добытчик и жена – домохозяйка и воспитательница детей, есть элементарная часть более высоких форм общинной организации. Пролетарии лишены таких семей, потому что в капиталистическое производство вовлекаются не только мужчины, но и женщины и дети.

И конечно, пролетариат не может возникнуть, пока не появляются капиталистические методы и средства производства – мануфактуры, фабрики, в которых используются машины. При разрушении крестьянской общины на селе, сосредоточении земли в руках одних и обезземеливании других, при механизации крестьянского труда на Западе появились и сельские пролетарии.

Очевидно, что советские колхозники сталинской эпохи никакими сельскохозяйственными пролетариями не были: процесс их труда и социальное положение не отвечали приведенным критериям. Колхозники не были вполне лишены средств производства (имели в личной собственности сельхозинвентарь, птицу, дом и в личном пользовании небольшой участок земли). Колхозники получали зарплату не ежемесячно, а в конце года, после уборки урожая, и не деньгами, а натуральным продуктом (как правило, зерном) в соответствии с количеством трудодней. Колхозники не обладали личной свободой и не могли по своему желанию передвигаться по стране и наниматься туда, где больше выгоды. Наконец, преувеличивать степень механизированности труда колхозников в 30–50-х годах не стоит. Троцкий был не так уж неправ, сравнивая колхозы с суммой рыбачьих лодок, которая не равна пароходу. Труд колхозника оставался во многом ручным и по используемым средствам производства мало отличался от труда дореволюционного крестьянина. То есть колхозник, даже перейдя на новый уровень производства, все же не превратился в пролетария, а по сути своей остался крестьянином. Это не досужий вымысел, об этом говорят факты.

Прежде всего, по уставу сельскохозяйственной артели (колхоза), принятому Вторым съездом колхозников СССР и утвержденному Совнаркомом 17 февраля 1935 года, каждый член колхоза имел право на участок приусадебной земли до 1 га, получаемой от колхоза в личное пользование. На этом участке он мог строить личные жилые и хозяйственные постройки, ему разрешалось иметь личный скот (в земледельческих, оседлых районах от 1 до 3 коров, от 1 до 3 свиноматок с приплодом, до 25 овец и коз, неограниченное количество птицы и кроликов, до 20 ульев; в районах кочевого животноводства – до 10 коров, до 150 овец и коз, до 10 лошадей, до 8 верблюдов, неограниченное количество птицы и кроликов). Каждый член колхоза также мог иметь в личной собственности сельхозинвентарь, необходимый для работы в своем приусадебном хозяйстве. В сельскохозяйственных оседлых районах колхозник имел право за деньги арендовать у колхоза лошадь для работы на личном участке. Все это уже позволяет говорить о колхознике именно как о крестьянине.

Но и колхоз не был государственным предприятием – он был сельскохозяйственной артелью. Такая экономическая форма, как артель, была издавна известна русскому крестьянству. До революции крестьяне объединялись в артель временно, на период, когда они были свободны от сельскохозяйственных работ и подрабатывали промыслом. Артель, состоявшая, как правило, из мужчин (иногда в артель входила какая-либо из крестьянских жен, которая готовила еду), брала какой-либо заказ, выполняла его, а полученные деньги делила между членами артели в зависимости от степени их трудового участия. Интересно, что до революции именно артели часто брались за сложный труд, предполагающий использование машин (так, артели работали на заводах и фабриках), тогда как крестьяне-общинники обходились ручным трудом и использованием силы животных.

Колхоз же стал постоянной сельхозартелью, точно так же получающей заказ, выполняющей его на основе совместного труда, практикующей взаимопомощь и делящей доход в зависимости от степени трудового участия. Колхоз, по упоминавшемуся уставу сельскохозяйственной артели, создавал неприкосновенный фонд семенного и кормового зерна, обязан был заботиться об инвалидах, сиротах, стариках, сам выбирал себе председателя и на общем собрании принимал решения, касающиеся трудового процесса. Конечно, трудно отрицать, что колхоз все же был деформированной артелью, так как добровольность вступления в него, выборность председателя, самостоятельность в хозяйственных вопросах часто были номинальными, в действительности все важные решения принимали органы государства и партии. Кроме того, колхоз, в отличие от артели, был лишен религиозного начала, ведь традиционная артель была еще и религиозным братством – артельщики почитали святого, покровительствовавшего данному ремеслу, при вступлении в артель целовали его икону, давали перед ней клятву. Но даже в таком виде колхоз оставался одной из форм общинного хозяйства, столь характерных именно для русского крестьянства. Причем это была, видимо, единственная форма, которую возможно было перевести на другой уровень – на уровень сельского хозяйства индустриальной цивилизации. Привычная русским крестьянам поземельная община для этого не годилась, так как предполагала раздел земли на множество маленьких участков и ведение на них хозяйства отдельными семьями и кустарными средствами. Постоянная же сельскохозяйственная артель позволяла объединять земельные участки и обрабатывать их техникой (тем более что артельный труд всегда был более сложен и механизирован).

 

***

Конечно, вряд ли сталинское руководство сознательно и целенаправленно внедряло в жизнь модель, совмещающую сельскохозяйственную артель и личное семейное хозяйство. Подобные проекты разрабатывались в XIX веке славянофилами и народниками, мечтавшими о приобщении русской деревни к индустриальному труду с сохранением общинности, большевики же всегда смотрели на такие проекты скептически в силу европоцентричности марксизма. Сталинское руководство действовало методом проб и ошибок (вспомним, что сначала в качестве модели колхоза был предложен кибуц, где обобществлялось все, вплоть до жилья, но эта модель вызвала резкое отторжение у крестьян) и стремилось, обеспечивая города с их строящейся промышленностью хлебом, не вызвать при этом новой гражданской войны – между деревней и городом. Действовало это руководство не только грубой силой, как сейчас принято считать, но и с учетом особенностей российского крестьянства, поэтому и остановилось в конце концов на модели колхоза как постоянной сельскохозяйственной артели.

То есть Сталин не погубил российское крестьянство, а, наоборот, спас его (хотя, если уж быть совсем честным, цели такой он перед собой не ставил, поскольку стремился к модернизации страны, а не к сохранению крестьянина как культурного типа). Крестьянство в его традиционном виде в России было обречено, как и в любой другой стране, вставшей на путь модернизации. Но если в странах Запада расплатой за модернизацию стали фактическое исчезновение крестьянства, маргинализация и пролетаризация жителей села, то в советской России модернизацию удалось провести, сохранив крестьянство в новом, специфическом виде колхозного крестьянства. Причем из трех программ по аграрному вопросу – троцкистской, бухаринской и сталинской – именно последняя и обеспечивала сохранение крестьянства как особой социально-культурной группы. В случае реализации планов Троцкого крестьянство было обречено на гибель от городских карателей и западных интервентов, неизбежных при реализации авантюры революционной войны с Европой. План же Бухарина, грозящий перерастанием нэпа в реставрацию капитализма, тоже ничего хорошего крестьянству не предвещал – как капитализм губит крестьянство, тогдашние сельчане знали по примеру столыпинских реформ (а мы знаем по реформам гайдаро-чубайсовским). Сталин и здесь выступил как прагматик, государственно-мыслящий правитель, не желающий хаоса, в который погрузило бы Россию уничтожение самой многочисленной тогда социальной группы – крестьянства.

Истинным убийцей крестьянства стал Борис Ельцин, выпустивший указ об уничтожении колхозов, против которых еще в перестройку была осуществлена пропагандистская кампания, представившая их как нерентабельную, «неправильную», «тоталитарную» форму хозяйства в противоположность «цивилизованному» фермерскому хозяйствованию. Однако слой зажиточных фермеров, кормящих всю страну, так и не сложился, деревня без колхозов погрузилась в деградацию и вымирание. Довершил же все закон, разрешивший куплю-продажу земли, результатом чего стали многочисленные рейдерские захваты бывшей колхозной земли городскими бизнес-структурами.

Такова реальность, а не идеологические фантомы.


24 8

Медиасфера
блог редактора.jpg


Блог Залесова.jpg

 

клуб друзей Истоки.jpg

УФЛИ

Приглашаем вас принять участие в конкурсе "10 стихотворений месяца".

Условия конкурса просты – любой желающий помещает одно стихотворение в интернет-сообществе «Клуб друзей газеты «Истоки» только в этом посте http://istoki-rb.livejournal.com/134077.html


Итоги конкурса за декабрь 2017 года


Итоги прошедших конкурсов





коррупция











 

http://www.amazon.com/dp/B00K9LWLPW




Хотите получать «свежие» статьи первым?
Подпишитесь на наш RSS канал

GISMETEO: Погода
Создание сайта - Интернет Технологии
При цитировании документа ссылка на сайт с указанием автора обязательна. Полное заимствование документа является нарушением российского и международного законодательства и возможно только с согласия редакции.
(с) 1991 - 2013 Газета «Истоки»