Информационно-публицистический еженедельник
Выходит с января 1991 г.
№ 12 (884), 26 марта  2014 г.
Архив еженедельника «Истоки»

Память
Всадник Доватора
24.02.2010
Александр ФИЛИППОВ

Всадник Доватора        

Жизнь настолько бурлива и быстротечна, что по прошествии лет многое стирается из памяти, затушевываются события и лица. Вот же жил когда-то легендарный кавалерийский командир Доватор. Это его боевые всадники с обнаженными саблями жгучим ветром пролетали по тылам фашистской нечисти. Громили противника повсюду, наводили ужасающий страх на врага. А ведь молодое поколение, к сожалению, вообще не знает, кто такой Доватор.

Одним из его лихих всадников был наш земляк, ставший впоследствии широко известным поэтом, – Якуб Кулмый.

Вернувшись с фронта увешанным государственными наградами, он работал в редакциях республиканских газет.

В студенческие годы мне довелось слушать его выступления на институтских вечерах. Очень сильное впечатление, сохранившееся в памяти до сих пор, оставила одна из встреч, где выступали поэты и писатели.

Выступал Баязит Бикбай – тихо, скромно, затем Акрам Вали, Ханиф Карим… Все говорили традиционно, как-то по-книжному, в русле обычного разговора писателей со студенчеством. И вот на сцену поднимается поэт Якуб Кулмый. Черноглазый, с густой шевелюрой черных волос. Имя его уже в то время было известно в республике, в основном по песням на его слова, которые ежедневно звучали по радио, находили теплый отклик в сердцах слушателей и расходились среди народа вплоть до застолий.

Поэт резко поднялся, буквально взлетел на сцену, проскрипев начищенными штиблетами, так же резко остановился, взмахнул рукой и без всяких вступительных слов начал читать стихи. Выступал он, сразу было видно, не как артист-декламатор, без каких-либо умышленных пауз, не совсем естественных движений, выступал как некий трибун, когда читал стихи гражданской направленности; когда же доходило до лирики, тон его голоса становился мягче, тише. Естественно, слушающий зал после такого выступления взорвался овациями.

Сразу же после окончания института, совсем еще молодым, стал я работать собкором Башкирского радио, где он тогда возглавлял литературную редакцию. Уже в то время связи наши с Якубом Кулмыем укрепились довольно заметно, ибо меня как пишущего человека больше привлекала литературная редакция, чем обычные репортажики или информация для последних известий. Тогда же попытался сделать несколько переводов его стихов на русский язык.

Горячность, резкость, вспыльчивость обычно мешают по жизни. Но только не Якубу Кулмыю. Его мятежный характер воспринимался нами естественно и просто. Мы привыкли, мы знали поэта. Довольно много лет, когда меня перевели на работу непосредственно в редакцию радио­комитета, мы сидели в одном кабинете, и столы наши были рядом.

Вспоминается интересная деталь, говорящая о его прямолинейности, настойчивости. Каждый день во время обеденного перерыва в нашей комнате набивалось много постоянных посетителей, заядлых любителей шахмат: писатели Анвер Бикчентаев, сын народного поэта Анвар Гафури. Да и сотрудников-шахматистов было полным-полно. Радик Зарипов, Юрий Дерфель, Миасар Басыров, даже сам главный редактор Разяп Хайруллин. Из нашей комнаты на весь обширный коридор неслись возгласы, шум, гвалт. Болельщики сопереживали. Порой играющие сидели недвижно за шахматной доской, а болельщики, стоявшие за спинами игроков, тянулись к фигурам и сами переставляли их по клеткам.

Якуб Хайруллович нервничал, вскакивал из-за стола, громко выкрикивал: «Вот и правда, что у кавалериста нет друзей, – только верный конь и острая сабля!» Какой смысл вкладывал заядлый шахматист в эту фразу, никто не знал. Без улыбки нельзя было наблюдать за тем, как он у игрока, сделавшего неверный ход, особенно ферзем, с быстротой рыси хватал фигуру с доски и прятал ее в карман. Спорил, ругался, фигуру не отдавал. Но под нажимом целой толпы болельщиков шел на уступку, с грустью вытаскивал спрятанную фигуру и возвращал ее на шахматную доску.

После одной из таких разгоряченных «битв» вышла курящая братва в «предбанник». Он взял меня за лацкан пиджака, с упреком сказал: «Вот вы с Юркой Дерфелем хорошие ребята, одно плохо – по-башкирски не говорите». Я засмеялся и тоже с некоторой ехидцей отвечаю:

– Что вы говорите, Якуб агай, хотите, даже стихи экспромтом выдам?

И выпалил:

 

Якуб Кулмый – акса булмый,

Кулмый Якуб – акса куп.

 

Все громко захохотали.

– Ничего себе! – одобрил меня поэт.

В начале шестидесятых годов ушедшей и погибшей эпохи жилось людям, во всяком случае в Уфе, как-то вольготно и широко. Мы жили дружно, весело, интуитивно ощущали, что сильное, могущественное государство – первейшая защита от всех социальных бед. Бесплатная медицина, образование, отдых, работа, – мы не думали, что все это может быть по-другому, как сейчас. Потому и все базарно-магазинные нехватки особенно не волновали. Нет мяса на прилавках – можно съездить в деревню и купить там. Бывало, и я запасался кое-какими продуктами. Однажды сговорились с Якубом агаем съездить в мое родное село Юмагузино. Он что-то приболел, или просто времени не было, и я, взяв в редакции грузовик, поехал за мясом. Дешево купил у своего отца целую тушу башмака (двухлетнего теленка), вернулся в Уфу.

– Вот хорошо, – сказал Якуб Хайруллович, – на всю зиму семья говядиной обеспечена. Не вредит по такому случаю обмыть это дело.

Выпили понемногу, я его спрашиваю (кстати, обращаться на вы к нему, раскрытому душой, как его рубашка, было как-то несуразно, хотя и разница в годах была у нас немалая; обращался я к нему по-товарищески, на ты):

– Якуб Хайруллович, а почему ты, разгорячась, всегда твердишь, что у кавалериста друзья только конь да сабля? Нет ли здесь какой-либо ошибки?

– Нет, – тут же ответил он. – Никакой ошибки. Когда говорю эту фразу, я имею в виду войну и конкретно бой, сабельную схватку. Именно в бою первейшая надежда твоя – добрый конь и острая сабля.

Он помолчал и добавил:

– В жизни, конечно, не так. В жизни, особенно у нас, у поэтов, полмира друзей. И это отлично! Без крепкой дружбы жизни нет. Как говорится, не имей сто рублей, а имей сто друзей.

Я поддерживаю его, утвердительно добавляю:

– Ты настоящий поэт. В поэзии ты как был всадником Доватора, так и останешься им!

В противовес боевым кавалерийским атакам, его темпераментному характеру, умер мой давний друг тихо и спокойно. Не трубили трубы, не голосили оркестры, не грянул по традиции автоматный залп над свежевыкопанной могилой. Только задушевные песни продолжали звучать над землей башкирской, песни на его проникновенные слова. Вечером того же дня в дневнике я записал:

 

Фронтовик, поэт, боец былинный

На коне и с саблей наголо

Долетел до самого Берлина

И вздохнул: нам, братцы, повезло.

Руки не дрожали и не слабли,

Шли вы до победного конца.

Ваши кони, как и ваши сабли,

Закаляли юные сердца.

 


Якуб КУЛМЫЙ

 

Мы победили!

 

Порхали крылья бабочек в полете,

Вставало солнце, и цвела сирень,

Готовился к обыденной работе

Еще не начатый грядущий день.

 

Кавказ, Кавказ! Он мне

поныне снится,

Я там служил, был молод и горяч;

Бежала торопливо вдоль границы

Речушка по названию Аргач.

 

Сползал туман с прохладных гор

Кавказа,

Густел в ущелье, а потом в лесу

Редела мгла, и ветерок-пролаза

Пил, как вино, рассветную росу.

 

Дробилась в брызги

о крутые скалы

Речушки той хрустальная вода,

Испуганно с лица небес стекала

Последняя рассветная звезда.

 

Я был в седле. Серебряные шпоры

Тревожили ретивого коня.

Здесь, в пограничной зоне,

каждый шорох

Тем утром настораживал меня.

Благоуханье летнего рассвета

Гнало с души ненужную печаль,

Седой Кавказ еще не знал,

что где-то

Уже рвалась

и скрежетала сталь.

 

Вставал рассвет

над золотом пшеницы,

Бежали в школу школьники, и вот

Над неспокойной

западной границей

Войной взорвался

сорок первый год.

 

Затягивало небо черным дымом,

И пахло гарью там пороховой.

Звала судьба меня неодолимо

В горнило сечи,

в предстоящий бой.

 

Война была

и будет преступленьем,

Но потревожить утро –

грех вдвойне.

Я на заре отправился в сраженье

На преданном и верном скакуне.

Мы памятью непозабытых дедов

Отчизне поклялись –

сломать рога

Фашистской скверне

и огонь Победы

Воспламенить над логовом врага.

 

Мой конь меня донес

до Подмосковья,

Потом стрелой помчал

на Сталинград.

Побитый враг,

захлебываясь кровью,

На запад уползал, себе не рад.

 

Замолкли пули, и свинец сыпучий

Не стал грозить

смертельною бедой,

Разредились пороховые тучи

Над нашей победившею страной.

 

В начале мая прежние рассветы

Над Родиной заулыбались вновь.

Мы победили! И страна за это

Нам выражает вечную любовь.

 

Одной семьей живут

у нас народы,

Окрепла дружба эта на века,

Но почему же статуя Свободы

На мир народа смотрит свысока?

Опять чадит

над Пентагоном порох,

Опять не спят солдаты

вдоль границ,

Доносится из зарубежья шорох

Газетных угрожающих страниц.

 

На устрашенье

нам придуман атом,

Воинственно лютует Пентагон,

Но я-то был и остаюсь солдатом,

Хотя хожу сегодня без погон.

Коль будет надо,

мы врагам на горе

Сумеем злостный атом

сокрушить,

И защитим лазоревые зори,

И не позволим солнца потушить.

 

Мы победили! Никакие беды

Не омрачат наш голубой зенит,

И пусть в веках суровый

Гимн Победы

Торжественно над Родиной

звенит!

 


18 11

Медиасфера
блог редактора.jpg


Блог Залесова.jpg

 

клуб друзей Истоки.jpg

УФЛИ

Приглашаем вас принять участие в конкурсе "10 стихотворений месяца".

Условия конкурса просты – любой желающий помещает одно стихотворение в интернет-сообществе «Клуб друзей газеты «Истоки» только в этом посте http://istoki-rb.livejournal.com/134077.html


Итоги конкурса за декабрь 2017 года


Итоги прошедших конкурсов





коррупция











 

http://www.amazon.com/dp/B00K9LWLPW




Хотите получать «свежие» статьи первым?
Подпишитесь на наш RSS канал

GISMETEO: Погода
Создание сайта - Интернет Технологии
При цитировании документа ссылка на сайт с указанием автора обязательна. Полное заимствование документа является нарушением российского и международного законодательства и возможно только с согласия редакции.
(с) 1991 - 2013 Газета «Истоки»