Информационно-публицистический еженедельник
Выходит с января 1991 г.
№ 12 (884), 26 марта  2014 г.
Архив еженедельника «Истоки»

Рассказ
Ты не вейся, черный ворон
03.03.2010
Валерий КОВАЛЕНКО

       

Публикуется в сокращении

 

ГЛАВА 1

 

В народе такое поверье живет: кто в детстве под радугу попадет, тот век счастливым будет. Пашку радуга объехала, зато молния так звезданула, что целым комплектом народных средств полдня отхаживали. И отходили, но с того дня он стал врать, врать безбожно. Односельчане слушали его брехню и только головой качали: мол, что возьмешь, безотцовщина – он и есть безотцовщина. Впрочем, Пашка и тут нашелся – принялся яро доказывать, что отец его полярный летчик и сейчас приехать к ним не может по причине метели на Севере.

Но сельчане-то знали, как Пашка появился на свет божий. Десять лет назад Клавка, то есть Клавдия Филипповна Стрельцова, Пашкина мать, тихая, меланхоличная молодка, отправилась по колхозной путевке за ударный труд отдыхать на юг. Откудова и вернулась через месяц пышущая здоровьем, с блестящими глазами. А после ее приезда ровно через девять месяцев появился на свет Пашка.

Не сказать, что большая радость в доме Стрельцовых по рождению Пашки была. Дед с бабкой поначалу чуть блудливую дочь из дома не выгнали. Но все обошлось.

Мальчишка рос телом поджарый, ловкий, лицом смугл – ну просто кавказец. Его так и прозвали на деревне, Пашка-абрек. И вспыльчивый – порох!

Что не по нему – без разговоров кидался в драку.

Когда Пашка-абрек учился в восьмом классе (а учился он, к всеобщему удивлению, хорошо), он влюбился – в первую красавицу школы Лейлу, дочь завуча Прохоренко. У нее уже был воздыхатель, сын агронома Вовка Соловьев. Лейла училась с Пашкой-абреком в одном классе, а рыжий Вовка – парень он был из себя видный, холеный, по-мужски рослый – на два класса старше. И вот Соловьев со своим дружком Зениным решил проучить Пашку, чтоб, значит, дорогу не перебегал. После школы подловили его за колхозными амбарами и так накостыляли, что Пашка неделю ходил в школу с синяками под глазами. Но кто его избил, он так и не признался.

А через неделю он отметелил рыжего, днем позже – и Зенина.

Когда весть дошла до директора школы, те долго не отмалчивались – выложили все как на духу. Абрека долго честили в кабинете директора и пригрозили: еще хоть один подобный случай – прощай, школа. И Пашка-абрек не заставил себя долго ждать.

У Пашки-абрека привычка была – каждое утро к деду Семену заходить. А надо сказать, что дед Семен Пашку любил как никого другого. Друзья были не разлей вода, хотя один – еще молокосос, а второй три войны на плечах протащил. Сдружила их любовь к песне: оба на песнях просто помешаны были. Бывало, сядут с дедом Семеном вечерком на скамеечку в саду, да как затянут в два голоса «Ты не вейся, черный ворон, над моею головой» – заслушаешься! Вот и зашел, значит, к деду Пашка-абрек – и за воспоминаниями старика о военной молодости совершенно забыл, что шел-то в школу, на экзамен по математике! Конечно, опоздал. Другой бы директору в ножки бросился, но переэкзаменовку выклянчил, а Пашка пошел другим путем. Вбегает в класс, где шел экзамен, да как заорет: «Что сидите? Доярки на дальнем пруду перевернулись! Ехали по плотине, а машина возьми да съедь в пруд!» Почти у каждого ученика мать, тетка или сестра – доярка, ну, все скопом и кинулись на другой конец села, к дальней плотине.

Пашка вместе со всеми бежит, сердобольно вздыхает: «Такая авария, такая авария, просто жуть берет!» И ведь знали все, что врун махровый, а все одно поверили.

Прибежали и видят: гуси по воде чинно плавают, а никакой перевернутой машины и в помине нет. Все тут на Абрека и накинулись. А тот отбивается: «Мне Фролов сказал, что машина перевернулась, я вам и передал, чего вы от меня хотите-то?»

Экзамен он после этой катавасии с горем пополам все же сдал, но при вручении свидетельства об окончании восьмилетки на торжественной линейке директор, похлопав Пашку по плечу, заявил: «Стрельцов у нас последний год учился. Жаль, конечно, но пусть ищет другую школу – нам его клоунство не нужно».

Пашкина мать неделю со слезами обивала порог директорского кабинета, но без толку.

А в конце месяца мать с сыночком отправились на попутке в Стерлитамак, пристраивать Пашку на дальнейшую учебу. С баяном, подарком деда Семена, и саквояжиком в руке отправился Пашка-абрек пытать свою судьбу.

Через два года его отчислили из станкостроительного техникума: деревенские ребята, что с ним учились, приехав домой на каникулы, доложили Пашкиной матери, что он избил – за дело – сынка работника райкома, и директор решил, что будет лучше, если Стрельцов покинет техникум без лишнего шума.

От самого Пашки не было ни слуху ни духу, и только к концу ноября пришло от него долгожданное письмо. Оказалось, что он уехал в Оренбург и поступил там в автомобильный техникум. Писал, что ему все нравится, что профессия будет – лучше не найдешь, автомобильный механик. И еще приписал привет деду Семену: «Скажи, что на баяне каждый вечер играю, спасибо ему за такой подарок».

Клава после письма засияла, принялась Абреку копить на новый костюм. Но Пашка так и не заявился в родную деревню. Только каждое лето мать нехотя сообщала товаркам, что сын в стройотряд уехал, деньги для учебы зарабатывать.

А потом Пашку в армию забрали. Попал в Афганистан.

В считаные дни мать обличие приняла – в гроб краше кладут. Но жизнь брала свое: посватался к Клаве мужик из соседней деревни, и они стали жить вместе. Клава об этом сыну отписала, тот за мать порадовался и тут же огорошил: мол, остается на сверхсрочную. Писал он и Лейле, но Лейла не отвечала, потому что вышла замуж, но вскоре разошлась и уехала на Север.

И вот ровно тринадцать лет спустя с того дня, как Пашка ушел в город, мать получила на него похоронку. Потом приехали военные, привезли тело в цинковом гробу и под выстрелы автоматов похоронили.

Мать каждый день под руку с мужем шла на кладбище и подолгу, обняв могилу, шептала сквозь рыдания скорбные слова.

Дед Семен стал молчалив до немоты и как скала угрюм.

Лишь на могильной фотографии все улыбался чем-то своему Паша-абрек, красивый, с волнистым черным чубом из-под лихо заломленного берета десантника.

 

ГЛАВА 2

 

Оксана поставила на привокзальную скамейку чемодан и наплечную сумку, положила фотоаппарат и окликнула гоняющего голубей маленького сына:

– Сережа, ну-ка прекрати баловаться!

Но трехлетний Сережка, словно не слыша матери, продолжал бегать за взлетающими голубями, визжа от восторга. Оксана шагнула к нему:

– Ну что за неслух…

В это время худощавый парень, схватив фотоаппарат, метнулся к остановке троллейбуса. Однако убежать не успел: куривший неподалеку прапорщик, заломив парню руку за спину, равнодушно предложил:

– Тебе уши отстегнуть или зубы выбить?

– Да это моя сестра, перепутала и взяла мой фотоаппарат, – заюлил парень, – вот я и приехал за ним!

– Пошли, спросим, – предложил военный.

– Да не нужен мне ваш фотоаппарат, заберите его!

– Ваш родственник? – спросил военный, подведя парня к Оксане.

Та, прекратив отряхивать костюмчик сына, удивленно подняла голову: перед ней стоял военный с множеством орденов и медалей на груди и держал за шиворот паренька.

– Я его впервые вижу.

Прапорщик положил фотоаппарат рядом с вещами и, не выпуская парня, мягко укорил Оксану:

– На базаре да на вокзале за своими вещами глаз да глаз нужен.

Потом, увидев вышедшего из дверей автовокзала милиционера, повел воришку к нему. Коротко объяснил ситуацию, и вот уже парня увели в отделение, а военный вошел в здание автовокзала, но уже через минуту вышел – на плече баян, в руке спортивная сумка – и направился к скамейке, где расположилась Оксана. Девушка только сейчас рассмотрела его лицо. Смуглое, жесткое, словно грубо вытесанное из камня; нос с горбинкой, шрам на левой щеке. А глаза большие и синие, как родники поутру, удивленные и радующиеся миру, чистые, добрые.

– Его посадят? – спросила она.

– Да нет… Напишет пяток объяснительных, и все. Вы ж на него заявление не писали, – сказал военный, раскуривая сигарету.

Сережка залез на колени военного и стал играть медалями у того на груди. Мать шлепком согнала его на землю:

– Это что за панибратская выходка, Сережа?

Мальчишка расплакался.

– Ну что вы… Ему же все интересно, понимать надо, – вновь сажая мальчугана на колени, весело проговорил военный.

– Ему дозволь, он и на шею сядет.

К ним подошли старик со старухой, весело поздоровались, обратились к женщине:

– Что, Оксана Валерьевна, попроведала родителей своих, все нормально?

– Нормально, дядь Коль, слава богу, живы-здоровы, – в тон ответила Оксана, уступая им место на скамейке.

– Ничего, сиди-сиди, сейчас уже наш автобус подойдет… – Бабка, вытирая уголком платка одутловатое лицо, поинтересовалась, кивнув на военного: – А это никак твой ухажер будет?

– Вы что, Стародубовы, своих, деревенских, не признаете? – усмехнулся прапорщик.

– Да чей ты будешь?

– Павел Стрельцов.

– Ой, да не может быть! – воскликнула старуха, закрывая рот ладонями.

Старик заломил фуражку на затылок:

– Да-а, дела. Тебя же месяц назад схоронили – из ружей стреляли, на музыке играли… А ты вон жив-здоров. Кто же в могиле лежит?

– Неизвестный герой, – тускло обронил Павел. – И такое на войне бывает.

– А у меня соседка Горелова спрашивала – кого там так важно хоронят? Говорю: да Пашку-абрека, а она – да не могет быть, Пашкина смерть далеко, пуля еще для него не отлита. Как в воду глядела…

Подошел, подняв облако пыли, автобус, зовя пассажиров, мелодично засигналил.

Пашка сел у окна, посадив Сережку на свои колени.

– А вас, значит, Оксаной зовут… Что-то я вас не помню. А я Павел.

– Я из города, мужа по распределению в вашу деревню направили, вот мы три года назад и приехали. Я в больницу медсес­трой устроилась, муж инженером, а в том году погиб, – тихим, падающим до шепота голосом ответила она и отвернулась, отводя разом заблестевшие глаза.

– Извините, не знал.

– А вы к нам надолго? – утерев глаза платочком, ровным голосом поинтересовалась Оксана.

– Как примете, может, и навсегда. Я ведь по профессии механик, но в военкомате предложили участковым в свою деревню. Говорят, старый на пенсию вышел, по болезни. Подумаю, время еще есть.

Пашка ушел памятью в свой последний бой в Афганистане. Шли взводом разведки, тащили пленного. Перед маленькой горной речушкой возле них рванул снаряд – и белый свет померк… Очнулся через неделю в госпитале в Ростове, лицо и грудь перебинтованные, рука в гипсе. Оказалось, тем снарядом всю группу накрыло. Его подобрали десантники из соседнего полка, наступающие на Пешевар. Из госпиталя попросил выздоравливающего соседа написать письмо матери, что он здоров и у него все хорошо, но письмо, по-видимому, не дошло, вместо него пришла похоронка, а следом «груз 200». Теперь жить ему за себя и за того похороненного вместо него неизвестного десантника.

– А вам надо работать милиционером. Вон вы как ловко вора поймали, – голос Оксаны вывел его из воспоминаний.

– Не все так просто, – раздумчиво ответил Павел.

Уже въезжали в деревню. Тяжело завздыхали под колесами автобуса доски деревянного моста, с испуганным блеяньем метнулась привязанная у обочины пегая коза. Деревня встретила их солнечной тишиной и запахами свежей зелени.

 

ГЛАВА 3

 

Старики Стародубовы мигом разнесли по деревне сногсшибательную новость – Пашка-абрек вернулся живой, орденов полна грудь. Ежели бы не шрам по всей морде, то красавиц писаный. А Павлик с дедом Семеном загуляли на неделю. Ходили с баяном, вразнобой горланя любимую «Ты не вейся, черный ворон…»

Через неделю Павлик стал собираться в правление колхоза. Надел парадную форму, фасонисто крутанулся перед напольным зеркалом и, вполне довольный самим собой, вышел на кухню, где завтракали мать, отчим Егор и бабка Пелагея. Дед Филипп умер лет шесть назад.

Заметив немой восторг на материнском лице, скорее по привычке подмигнул ей, шутейно козырнул остальным и, отказавшись от завтрака, пошел в правление.

Председатель был прежний, Алексей Максимович Мудрый. Крепкий, как кряж, и взрывной, как динамит. Но справедливый.

От порога кабинета козырнув, Пашка отчеканил:

– Гвардии прапорщик Стрельцов демобилизован из вооруженных сил Советского Союза, прибыл для прохождения трудовой деятельности на вверенном вам предприятии.

– Добре, добре, – прогудел председатель, долго тискал его в объятиях. – А вы что стоите, марш по местам, – прикрикнул Мудрый на собравшихся в кабинете людей; только невысокого мужчину в штормовке остановил: – А ты, Николай Спиридонович, останься. Расскажешь герою про работу.

– Да был у нас в сельсовете позавчера подполковник из райотдела милиции. Сказал, что военкомат предложил вас участковым к нам в деревню. Так что вот ключ от вашего кабинета в сельсовете, вот от гаража, где мотоцикл, а вот от сейфа с документацией. Можете хоть сегодня приступать.

– А тут и работа тебе подоспела, – пробасил председатель. – Вот заявление от заведующего свинофермой – у него кто-то поросят ворует. Разберись.

Пашка в смешанных чувствах вышел на крыльцо правления. Народ уже разошелся, остался один старый дед с сучковатым посохом. Пашка закурил и протянул старику пачку папирос – закуривай, дед. Старик засмоктал папироску.

– Скажи-ка, дед, кто на свиноферме сторожем работает, а кто фуражером?

– Дык Савельев, Рыжиков и… Васькин Федор. Они же и фуражеры. А ты чего интересуешься? Знакомцы?

– Вроде того… А кто из них выпить любит на халяву?

– Все любят, а Васькин вообще за сто грамм мать продаст. Ох, и любитель, – закатил глаза старик.

– Угу… Ну ладно, бывай.

Пашка отправился в сторону сельсовета – осмотреть кабинет. По дороге снял китель, закинул на плечо. В переулке его окликнула невысокая женщина: сбиваясь, взахлеб начала причитать:

– Изверги, что делают…

– Да успокойтесь вы, объясните все толком.

– Мишка Уляшин с дружками вчера Алешу, сына моего, избили, избили ни за что… Алешенька учится в Салавате, в техникуме, а его одноклассница Света – в Стерлитамаке в пединституте, они дружат, а сейчас у них начались каникулы, перешли они на второй курс. Встречаются они, значит, вечерами, гуляют по деревне… Вчера пошли в клуб на танцы, через два часа приводит его Светка, а на нем живого места нет… Тут Светка мне все и рассказала – у клуба их встретил Мишка Уляшин, Гуляшом его кличут, с дружками из училища. Мишку-то в армию не берут и в тюрьму не сажают, хотя заслужил давно – какая-то он прямо особенная сволочь. Как заявятся в деревню – день-деньской на мотоцикле туда-сюда по деревне рыскают. На той неделе Николаева, тракториста, избили… Ну, вот и в клубе вчера эти мотоциклисты, уже пьяные, давай к Светке приставать, за рукав тащат – поедем кататься! Алешка, ясное дело, ее уводит – они на него и набросились… Идемте к нам, со Светкой поговорите…

– Уляшин, Уляшин… Не помню такого в нашей деревне… – насупился Пашка, уже направляясь к дому женщины.

– Да они с Дмитриевки переехали лет пять назад.

Вошли во двор, и женщина направилась к летней кухне: там в дверном проеме виднелась хрупкая девичья фигура в светлом халатике.

Девушка Пашке понравилась: на вопросы отвечала емко, разумно. Алеша лежал на раскладушке, отвернувшись к стене, и молчал.

– А с чего Уляшин прицепился именно к вам?

– Он мой сосед. Но никогда никакого повода для более близкого знакомства я ему не давала.

Пашка тронул Алешу за плечо:

– Кто именно тебя бил?

Парнишка повернулся, и участковый вздрогнул, – не лицо, а сплошной синяк.

– Все, – еле слышно прошелестел парень.

– Знаешь, где они собираются? – спросил Пашка у Светы и, когда она кивнула, сказал: – Пошли, покажешь.

«Правильно ли я сейчас поступлю?» – думал Пашка, идя следом за девушкой по тропинке к пруду. Но, вспомнив лицо избитого паренька, сказал самому себе: по-солдатски правильно, а как по закону – знать не хочу. Но чем я лучше их, раз закон решил заменить самоуправством? Хотя раз они сами выбрали «закон вой­ны» – они его и получат. Клин клином вышибают.

Светлана остановилась под старой березой.

– Вон, видите? Все в сборе, выпивают.

На берегу пруда стоял мотоцикл с коляской, недалеко от него лежали на траве два парня, а третий наливал в рюмки самогон и ставил их в рядок на сиденье мотоцикла.

– Ты ступай домой, к Алешке, – сказал Пашка Светлане, – а я сейчас с ними потолкую.

Подойдя, он положил на сиденье мотоцикла свернутый китель, смахнув небрежно стопки с самогоном, и панибратски поздоровался:

– Здорово, казаки! Извините, случайно опрокинул вашу бормотуху.

Лежавший на траве рослый парень пружинисто поднялся:

– Гуляш, – окликнул он парня с бутылкой, – это еще кто?

– Меня вообще-то по деревне Абреком прозвали. А вы, раз парня ни за что избили, сейчас ответ держать будете, – сказал Пашка, ожидая удара от рослого.

И тот ударил – сокрушительно, целясь в подбородок. Но Пашка легко увернулся, перехватил руку, подсек и отправил здоровяка на мотоцикл. Потом, возвращаясь в прежнее положение, локтем врезал в солнечное сплетение Уляшину, который бросился на него со спины, и, наконец, ударом в переносицу свалил третьего. Потом поднял рослого за шиворот и, глядя в разбитое лицо, сказал, нервно дергая калеченой щекой:

– Слушай меня внимательно… Я не просто бывший боевой прапорщик, я сейчас здешний участковый. У вас полчаса, чтобы убраться из этой деревни – насовсем. Все ясно?

Потом, отшвырнув рослого, Пашка подошел к Уляшеву:

– Ну, про дружков своих ты все слышал… А теперь слушай в свой адрес: если узнаю, что ты выпендриваешься в деревне, пожалеешь. Не слышу ответа?

– Я понял, понял…

Отряхнув руки, Пашка направился обратно в деревню. Поиска краденых со свинофермы поросят еще никто не отменял.

…Дом Василия Савельева стоял напротив бригадной конюшни, смотря на белый свет незашторенными окнами. Сам Савельев сидел на крыльце в обрезанных резиновых сапогах на босу ногу и ковырялся в стареньком будильнике. Увидев Пашку, улыбнулся:

– Какие люди! Милости просим…

– Я по делу.

– Что за дело?

– Сейчас был у Чагадаева, он сказал, что в твое дежурство пропал трехмесячный поросенок.

– Ну а я причем?

– Видишь ли, я новый участковый, и это первое задание на новой должности… И меня совсем не радует обыск в твоем дворе.

– Тяжело в темной комнате искать черную кошку, которой там нет, – потухшим голосом изрек Савельев. – Это Конфуций сказал… Ну что ж, ищи, коли пришел.

Они прошли в полуразрушенный сумрачный сарай.

Пашкин недоумевающий взгляд уперся в стоящий в углу тазик с остатками простокваши.

– Жена котят кормила, у нас их аж четыре штуки. Тебе не надо одного? – спросил Василий.

Паша поднял руку, заставляя Савельева замолчать, и захрюкал. И тут же откуда-то из-под земли донеслось ответное приглушенное похрюкивание. Тогда Пашка, взяв стоявшие у стены вилы, раскидал солому в углу и поднял дощатую крышку: в яме похрюкивал трехмесячный поросенок.

– Ну и что по этому поводу говорит Конфуций? – обернулся к Василию Паша.

– Говорит, ордер на обыск нужен, – ехидно ухмыльнулся Савельев. – А ты докажи, что это колхозный поросенок, а не соседский в яму провалился.

– Эх, Василий… Забыл про колхозную метку – разрезанное левое ухо? Суй живность в мешок, и пойдем радовать завфермой.

Идти решили задами, от любопытных глаз подальше, но, переходя через канаву, Савельев споткнулся о лежащий кирпич и, падая, выпустил из рук мешок с поросенком. Поросенок с довольным визгом метнулся в перелесок.

Конечно, поросенка Пашка не догнал. Выбравшись из кустов, сказал сидевшему на пеньке Савельеву:

– Нарочно выпустил поросенка?

– Это поросенок был? – вскинул брови Савельев. – То-то я думаю, за кем это наш участковый по лесу гоняется…

И, насмешливо помахав участковому рукой, пошаркал обратно.

Паша в гнетущем молчании проводил взглядом сутулую фигуру.

С холмистого подъема деревня смотрелась как на ладони. Пашка, отходя сердцем, какое-то время смотрел на разбросанные пруды, закутавшиеся в зелень плакучих ив, на извилистую ленту дороги, бегущую вдоль дворов с зелеными прямоугольниками огородов, на редкие фигурки людей, копошившихся среди грядок, и у него вдруг разом стало легко и чисто в груди. «Хорошо, что я вернулся домой, – сбивая фуражку на затылок, радостно подумал он. – Все будет нормально».

И подумал, что надо непременно зайти в гости к Оксане.

 

ГЛАВА 4

 

Возле его двора стояли два уазика и толпилось человек шесть милиционеров. Навстречу Пашке с улыбкой шагнул рослый, круглый как колобок майор:

– Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе! Я замначальника по воспитательной работе, Рафкат Исмагилович Шарипов, твой непосредственный начальник, – пожимая Паше руку, представился он. Указал на подполковника в позолоченных очках и сером костюме. – А это замполит управления, Иван Данилович Бирюков.

Паша пригласил их в дом, но майор только головой качнул:

– Нет, поедем в твой рабочий кабинет – мы ж с официальным заданием.

Тем временем один из сержантов занес в дом мешки с формой, а майор протянул Паше погоны младшего лейтенанта:

– Держи, министерство тебе авансом лейтенанта присвоило. Оправдаешь доверие?

– Уже начал, – дергая щекой, криво ухмыльнулся Пашка.

Нехотя пересказал все, что случилось за день, – и про гоп-компанию, и про поросенка.

– А поросенок в лес убежал, – убито закончил Пашка.

– Хорошо, что ты понял свою ошибку, – сказал майор. – Кто не делал ошибок, тот не был молодым, а? Что касается этих хулиганов, в начале карьеры и у меня был такой случай: занялся самоуправством, выговор схлопотал – и поделом. Мы – представители закона, так что в первую очередь сами должны его блюсти. Ладно, и на старуху бывает проруха. Поехали!

Кабинет участкового в сельсовете был маленьким, скудно обставленным. Стол, крытый зеленым, заляпанным чернильными пятнами сукном, ободранное кожаное кресло, маленький несгораемый сейф в углу, черный телефон и пузатый графин на столе, четыре стула – вот и вся обстановка. Правда, на стене висела большая карта Советского Союза и безжизненно поникли стрелками молчавшие ходики.

Паша подобрал с пола скомканную газету и распахнул окно.

Почти все расселись по стульям, когда в кабинет вошел сержант-водитель с иностранным фотоаппаратом на шее и картонной коробкой в руках.

– Куда ставить?

– На стол, – ответил майор и, достав из планшетки бумагу и шариковую ручку, сказал: – Зай­мемся, Паша, писаниной. Тебе еще заявление на имя начальника управления надо оформить.

Пока Пашка писал заявление, капитан с сержантом выгружали на стол провизию. Подполковник, перенеся телефон на подоконник, названивал в город. Пригодился и иностранный фотоаппарат – сделали Пашкин снимок для удостоверения и тут же пришлепнули его печатью. Майор положил на стол Уголовный кодекс, а поверх портупею с пистолетом.

– Кодекс чти, а пистолет, надеюсь, не пригодится. Наставником твоим будет капитан Макущенко, сосед твой, участковый колхоза имени Шевченко, – указал он на седого капитана, сидящего напротив Павла. – Ну а теперь – за стол!

Засиделись до ночи. Домой Пашку доставили на милицейском уазике. Майор, прощаясь, сказал:

– Тут такое дело… С месяц назад из мест заключения бежала группа особо опасных. Многих уже поймали, но трое еще в бегах. У одного из них сестра тут поблизости живет, так что могут навострить лыжи туда, не исключено, что пробираться будут по вашим местам. Ну а теперь ступай отдыхать.

…После завтрака Пашка по-быстрому разобрал мешки с одеждой, надел рубашку, форменные штаны, сапоги и отправился на службу.

Пройдя несколько дворов, увидел идущую навстречу женщину с мальчиком.

– Здравствуйте, Оксана Валерьевна.

И ощутил, как кровь бросилась ему в лицо.

– Здравствуйте, Павел Иванович, – тоже краснея, скромно улыбнулась Оксана.

– А вы далеко собрались?

– Девчата с работы за грибами позвали.

– Да какие сейчас грибы, дождей-то нет… – Вспомнив слова майора, Пашка сказал: – Вы поосторожнее в лесу.

– Да мы далеко не пойдем…

– А идемте в субботу в кино? Хорошая картина будет, – вдруг предложил Пашка враз осипшим голосом.

Оксана раскраснелась пуще прежнего. Ответила полушепотом:

– Хорошо… Вот только Сережку у соседей оставлю.

– Тогда до субботы?

Она кивнула.

 

ГЛАВА 5

 

Ночь была звездной и душной.

Он шел за Оксаной с пиджачком, навешенным на плечо, и молча курил. Шли берегом пруда, в котором большой дыней плавала золотистая луна, а вокруг тихо перешептывались листвой ивы.

– Вам фильм понравился? – спросила, обернувшись, Оксана.

Кино Пашке не понравилось, врать он не хотел. Поэтому, уходя от ответа, предложил:

– Давайте искупаемся? А то духотища – что в печке.

– Да нет, я без купальника… Вы искупайтесь, а я подожду.

Он залез в теплую воду, потревожив косяк спящих гусей, – забив крыльями по воде, они возмущенно загоготали.

Доплыв до середины пруда, Пашка два раза окунулся и размашисто поплыл обратно.

– А вы с бывшим мужем долго были знакомы? – поинтересовался он, застегивая рубашку.

– Давайте на «ты» перейдем? – предложила Оксана. – Мы учились в одном классе, а после окончания им института расписались и переехали сюда. Место взяли напротив магазина, дом хотели строить, да все разом оборвалось.

Оксана отвернулась, и Пашка услышал ее сдавленное всхлипывание. Он повернул ее за хрупкие плечи к себе и, целуя в безвольные, жаркие губы, прошептал:

– Ничего, пробьемся! И жить будем, как живут люди…

Она слабо отстранилась.

– У меня же сын, Паша… Ты еще найдешь себе девушку, и у вас все будет хорошо. Ты же очень красивый, – гладя его по раненой щеке, говорила ласково она.

– Без тебя мне не будет хорошо… А что до Сережки, так у нас с ним почти схожие судьбы, и я не хочу, чтобы он пошел моей дорожкой, очень уж она терниста.

– Давай присмотримся друг к другу, а потом уж решим, как нам быть дальше. А то все как-то с бухты-барахты…

На крыльце ее дома он прижал Оксану к себе, хрупкую и маленькую, и снова стал неистово целовать – в губы, щеки, прикрытые глаза…

– Паша, пора уже по домам… Скоро светать начнет…

…Он возвращался домой берегом реки Тюрюшлинки, когда увидел впереди двух крадущихся мужиков с листами шифера.

«На ловца и зверь бежит», – он прибавил шаг.

Мужики шли по узкой тропинке, то и дело рискуя сорваться в воду. Вторым шел пожилой мужик, нудевший: «Чего мы туточки пошли, шли бы улицей, давно бы на месте были». Пашка определил: «Зеленцов, этот задыхающийся голос ни с чьим не спутаешь».

Светало, когда несуны вошли в пожарку. Пашка, выждав минуту, зашел следом, осмотрелся в тусклом свете единственной лампочки. Помещение было большое, но захламленное какой-то рухлядью. Стояла машина с бочкой в кузове, тут же рядом лежал старый разобранный насос. А за насосом в углу лежали аккуратно сложенные в штабель свежеструганные доски и листы шифера.

Пашка постучал в дверь дежурки и вошел.

– Здорово, казаки.

Казаки спали с лица. Зеленцов зачем-то снял с гвоздя кожаную шапку-ушанку и молча натянул.

– Уши мерзнут?

– Дак старый ж я очень… – Зеленцов стянул шапку.

– Старый? А шифер тягаешь, как молодой!

– Мы для себя, что ли? – взвился Зеленцов. – Сколько председателю сельсовета говорим – почини крышу в пожарке? А мы тут все попростывали от дождей! Говорит, выкручивайтесь сами. Ну, вот мы и выкрутились! А теперь что, воры колхозного имущества?

Пашка подошел к телефону и набрал номер.

Трубку взял председатель, отозвался сонным голосом:

– Да?

– Алексей Максимович, это участковый Стрельцов. Тут такое дело интересное получается, не знаю, как и начать…

– Да чего уж там, все одно поднял… Чего там?

– Я расхитителям шифера трубку передам! – сказал Пашка и сунул трубку в руку напарника Зеленцова.

Возмущенный рокот председательского баса заполнил маленькую дежурку, и через несколько минут побагровевший пожарник вернул трубку Пашке.

– Молодец, что несунов этих на горячем взял… Разберемся с ними. Ну, а у тебя-то что нового, как жизнь идет? – уже спокойным голосом спросил председатель.

– Алексей Максимович… У меня к администрации колхоза просьба будет, как думаете, пойдут навстречу?

– Что за просьба, шифер на сельсовет? – хохотнул председатель.

– Ссуду у колхоза хочу просить, на строительство дома. Пора уж хозяйством обзаводиться, не буду же до пенсии на шее матери сидеть.

– Ну что, дело хорошее… Мыслю так, бухгалтерия пойдет тебе навстречу, а если что – и прикрикнем. Ты сегодня подходи, помозгуем. Все, отбой.

 

ГЛАВА 6

 

– Я дом строить собрался, – сказал Пашка, ковыряясь вилкой в омлете. – Позавчера с председателем участок под строительство выбирали, дали на пустыре за магазином. Алексей Максимович обещал ссуду выхлопотать и с техникой помочь.

– Ну что, и славно, – разулыбался отчим. – Да и мы поможем. Не грех и обмыть такое начинание, а, мать?

– Кому чего, а шелудивому баня… – всплеснула руками мать, но кивнула бабке, и та, переваливаясь по-утиному, пошла в зал, откуда вернулась через минуту, пряча за фартуком четвертинку.

Ставя ее на стол, со старушечьим любопытством – догадливая! – поинтересовалась:

– Никак жениться удумал?

– Так точно, жениться! – рассмеялся Пашка.

– Женится не напасть, как бы женатым не пропасть… А кто она?

– Узнаете еще. В конце сентября свадьба, так что готовьтесь – к свадьбе надо дом поставить. Эх, ладно, скажу, а то с ума сведете догадками… Оксана это, медсестра.

…Разбивая хрупкую утреннюю тишину, мотоцикл участкового протарахтел к центру деревни. Напротив пожарки Паша затормозил – на ней чинили крышу.

– Что, добились своего? – спросил Пашка у Зеленцова.

– С твоей помощью! Только председатель премии лишил…

– Скажи спасибо, что только премии.

Выскочив из-за пожарки, резко затормозил красный жигуленок. Из него испуганно выскочил бывший директор школы, кинулся к Паше.

– Слава богу, нашел я вас! Еду я, значит, смотрю – за поворотом на Федоровку на обочине стоит «Волга», а возле нее дерутся три или четыре человека. Один с ножом!

– Разберемся, – Пашка, посерьезнев, вскочил на мотоцикл.

– Может, помочь? – крикнул вдогонку бывший директор, но Пашка его уже не слышал.

«А зря я в кабинет не зашел за пистолетом, – с сожалением подумал он, пока мотоцикл штурмовал подъем. – А, ничего, пробьемся. Не на волков иду…»

С высоты горы перед ним предстала вся картина происходящего. Опытный взгляд оценил ситуацию мгновенно и точно – это же бежавшие урки промышляют! Вот тебе и не волки… И Пашка, разогнав под горку мотоцикл, выключил двигатель.

Один из нападавших наполовину влез в салон «Волги» и что-то искал на заднем сиденье. Второй, низенький и коренастый, с ножом в руке навис над закрывающей лицо руками женщиной. Третий, сидя на корточках спиной к товарищам, увлеченно копался в чемодане, вытащенном из машины. Рядом с машиной лежал окровавленный мужчина.

Мотоцикл летел под гору. Пашка встал ногами на сиденье, и, прежде чем коляска врезалась в бедра копающегося в машине мародера и его животный крик разрезал воздух, соскочив, молниеносно оказался за спиной коротышки с ножом. Коренастый обернулся на истошный крик товарища и тут же рухнул со свернутой шеей. Женщина истерично завизжала, но Стрельцов не отвлекался на детали – он шел на третьего, последнего бандита.

А тот, вытаращив глаза, все никак не мог вытянуть из кармана цепляющийся за складки ткани пистолет. И все же Пашка чуть-чуть не успел – уголовник вырвал из кармана оружие и дважды выпалил в бросившегося на него участкового.

Паша дернулся телом и, падая на своего врага, левой рукой вывернул пистолет, а правой намертво вцепился в горло.

С горы спускались красные «Жигули» и бортовой зилок, кузов которого был набит мужиками с дрекольем и вилами.

Они долго разжимали пальцы участкового. Наконец Пашка открыл глаза и благодарно улыбнулся тем, кто пришел к нему на помощь.

Его бережно положили на задние сиденье «Жигулей», и машина помчалась к деревне. В больнице Оксана, выводившая старика из перевязочной, увидев Павла на носилках, с криком бросилась к нему.

– Паша, Пашенька! Только не уходи, не оставляй меня одну, только не уходи, прошу тебя, любимый!

Пашка, будто услышал ее мольбы, приоткрыл глаза и прошептал задыхающимся голосом:

– Ты не вейся, черный ворон, над моею головой. Моей смерти не дождешься, черный ворон, я не твой…

И, закашлявшись, утомленно закрыл глаза.

 

 


21 9

Медиасфера
блог редактора.jpg


Блог Залесова.jpg

 

клуб друзей Истоки.jpg

УФЛИ

Приглашаем вас принять участие в конкурсе "10 стихотворений месяца".

Условия конкурса просты – любой желающий помещает одно стихотворение в интернет-сообществе «Клуб друзей газеты «Истоки» только в этом посте http://istoki-rb.livejournal.com/134077.html


Итоги конкурса за декабрь 2017 года


Итоги прошедших конкурсов





коррупция











 

http://www.amazon.com/dp/B00K9LWLPW




Хотите получать «свежие» статьи первым?
Подпишитесь на наш RSS канал

GISMETEO: Погода
Создание сайта - Интернет Технологии
При цитировании документа ссылка на сайт с указанием автора обязательна. Полное заимствование документа является нарушением российского и международного законодательства и возможно только с согласия редакции.
(с) 1991 - 2013 Газета «Истоки»