Информационно-публицистический еженедельник
Выходит с января 1991 г.
№ 12 (884), 26 марта  2014 г.
Свежий номер

Уфимская литературная панорама 1997-го года
ГОЛОСА ВЕЩЕЙ
06.09.2017 11:24:00
Владимир ГЛИНСКИЙ

       

КОРКИ

 

Мужик, дай сигарету!

А волшебное слово где!?

В ухо хочешь?

 

И тогда объявили, что не будет более войны, и все могут разойтись по домам. И колченогий, истерзанный зубами Марса старик, стеная, разрывая на себе остатки волос и плача как малый ребенок, закрыл двери Храма Войны. И сытые вернулись к своим баранам и жадно журчащим сковородкам; нищие бросились к папертям, драли на себе одежды и пытались за свои рубцы и выбитые зубы получить у своих сограждан хлеба и пития; дети же учились убивать. Но герои, будучи уже готовы надеть терновые венки, жаждали дать земле влаги из своих набухших аорт. Но некому было освободить их от взбесившейся крови, но некуда им было пойти в Городе, но нечем им стало занять воинственные руки – ибо были они героями и умели лишь убивать и быть убитыми. И бродили они по Городу, обливаясь пьяными слезами, и не давали жизни ни сытым, ни нищим. Искали они того, кто привел Город к столь ужасному испытанию, но не было его пред глазами, и били они с горя окна сытых граждан и разбивали в кровь морды нищим. Вечером, когда на западе полыхнули зарницы и был по всему небесному куполу гром великий, вышла река из берегов, залила река Город, и до утра искали жители в черной воде близких своих. Было утром знамение, птицегадатели пытались скрыть его от народа, за что и были разорваны вконец упившимися героями. Так прошли первые сутки без войны.

 

*  *  *

 

Зарегистрируйте жену в обществе своих друзей-охотников. Регистрации

подлежат только те женщины, которые получили оценку экстерьера. Следите за ростом и развитием жены. Правильное кормление и содержание – залог хорошего роста и развития жены. Не держите жену на привязи. При заражении ее рефлективностью срочно обращайтесь к ветеринарному врачу. Только правильно выращенная жена будет в конце концов хорошей женщиной, лучшим другом человека. Своевременно приступайте к натаске и нагонке. Выставляйте ее на выводках, выставках и испытаниях. Не допускайте бродяжничества своей жены. Ежегодно делайте прививку против бешенства. Соблюдайте правила содержания женщин. Вязку регистрируйте в обществе друзей-охотников и на детей получайте справки о происхождении, которые передавайте далее по инстанции. Вступайте в члены секции охотничьего женоводства при обществе друзей-охотников для участия в работе по разведению и улучшению пород охочих женщин.

 

*  *  *

 

Вот так и бывает. Он уходит на работу. Я встаю, обязательно встаю. И что-нибудь ему готовлю. Самое смешное, мне нравится готовить ему. Я его спрашиваю, например: "Что бы ты хотел?" А он скажет: "Пирожок". И все! Я делаю ему пирожки. И мне нравится это.

Ну вот ты смеешься... Не знаю. Мне просто до дрожи приятно видеть, как он будет его есть. Ведь это мой пирожок. Я его сделала. И, ты знаешь, я просто физически чувствую, как я овладеваю им... смеешься, да не пирожком же, конечно. По-моему, это единственный способ того, как женщина может обладать мужчиной. Да, да! Через этот самый пирожок, и он победно проникает, пронзает его. А потом он уходит. На работу. А я жду. Я представляю – вот он идет по гулкому подъезду, открывает дверь. Дверь противно скрипит, и я ее ненавижу. Как она смеет скрипеть в его присутствии? Он идет по улице Герцена, светит солнце. Это обязательно – солнце. Ну не может быть, чтобы он шел по улице, а солнца не было. Навстречу попадаются какие-то люди, а я сижу в кусачем кресле обнаженная и завидую им, какие они счастливые – они могут видеть его. Как должна быть счастлива эта дурнушка, которая глупо мерзнет и бьет сапожками нога о ногу, пытаясь выбить из сапогов глупый мороз. А он стоит у ее глупого развала и умно перебирает книги. И я чуть не плачу от досады, что вот она и глупа и недостойна быть в лучах его, а, тем не менее, все-таки стоит в метре от него, а я скучаю в бабушкином кресле-качалке. А он уходит все дальше и дальше. Но я все равно пускаю по его следу маленьких сереньких мышек глаз моих и благоговею, осязая, что он шел здесь. Я перебираю какие-то вещи. Просто и бессмысленно – с места на место. Потом вдруг начинаю двигать кровать, стулья, ковры... Он придет, а я лежу под тяжелым одеялом такая маленькая на такой большой кровати и жду его. И только его. Я приготовила ему суп. Его любимый суп-харчо с черносливом. Я выгладила его рубашку. Как я хотела бы быть его рубашкой, ты не представляешь себе. И он никогда бы не простывал...

Ой, когда он болеет – это ужасно. Я не нахожу себе места, у меня бьются тарелки, стаканы, окна, часы, зеркала. Но он выздоравливает и к нему вновь возвращается солнце.

 

*  *  *

 

Детей привели на стройку. Группой на экскурсию. Их встречает прораб, раздает каски и гонит пургу про то, как недавно один мальчик, причем двоечник, гулял по стройке без каски, а сверху упал кирпич и мальчик умер. А за ним шла девочка, но в каске, конечно, кирпич упал на девочку, а она улыбнулась и дальше пошла.

И только Вовочка знает эту улыбку – девочка до сих пор ходит по его квартире в каске и улыбается, улыбается, улыбается. У-лы-ба-ет-ся, дура.

 

*  *  *

 

А жена мне вчера по телефону сказала, что жить без меня не может.

Она недавно была наконец влюблена. В моего друга. И с тех пор поняла, что без меня не может. Странная все же это субстанция женская логика. Она сказала мне: "Вовочка, я тут поняла, что такое любовь. Нам такого не надо!" А я уныло засвистел и спросил ее: "Девочка Надя, а че тебе надя?" А она ответила: "Твоего присутствия и моего права на перманентное отсутствие. Но чтобы каждое мое отсутствие завершалось твоим еще раз окончательным присутствием". А я спросил: "А можно, когда ты будешь отсутствовать, то и я буду отсутствовать?" А она ответила: "Нет, Вовочка. Отсутствовать буду я, а ты будешь присутствовать. И такова твоя мужеская доля".

А друг мне вчера сказал: "Бросай ты ее, дурик. Тебе тоже надо жить. Ведь каждому человеку надо жить", – сказал он и хлебанул стакан чая, и сожрал бутерброд с колбасой, и закурил сигарету "Опал". Я тоже закурил сигарету "Опал" и томно спросил, запивая бутерброд с колбасой холодным чаем: "А зачем, Вася?" "Надо, Вова", – мужественно произнес друг и затушил окурок в банке из-под майонеза. "А я живу", – зачем-то соврал я. "Не верю", – хищно улыбнулся друг, и тогда я тоже затушил сигарету в стеклянной банке. Из-под майонеза.

А вчера было холодно. Я вышел в похмелье на улицу и тоскливо влачил свое бренное существо по длинному осугробленному тротуару, лениво разгребая руками морозный колкий воздух. Я шел и был никому не нужен. Вернее, торгаши обманывались на этот счет, они предлагали мне цветы, духи, газеты, презервативы, ракеты, кометы, пометы, девочек, бабушек. Но мелочи у меня в кармане не было. А без нее я им, возможно, нужен не был. Я остановился у полосатого ларька-дорогушника. Посмотрел на усталого от жизни и чужих денег, сидящего в шубе, замерзшего и потому нахохлившегося продавца и спросил... Нет, я не сразу его спросил об этом, сначала его надо было пробудить к жизни. Поэтому я сказал пароль: "А почем у тебя баксы?" А уже потом, углядев в глазах его ковыляние мысли, спросил просто и с достоинством: "Слушай, скажи – я тебе нужен? Нет, я ничего не хочу продать. Покупать тем более. Нет, мы с тобой не встречались. Нет, я не мент. Нет, и не этот. И даже не из братвы... Просто... да нет, мы не знакомы, просто скажи мне честно – я тебе нужен? Просто как я?"

Он вздрогнул, психанул и хлопнул окошком. Мент, сидящий рядом с ним, начал тихонько со значением привставать со стульчика. Я пошел дальше. Чего мне взять с них, дураков, а уж с меня-дурака и тем паче.

 

*  *  *

 

И когда умер Великий Наркоман Вася, со всех сторон нашей обдолбанной capital-city собрались несчастные собратья его. И попытались они пройтись, не разбредаясь и не теряясь, по улице Герцена.

Но они все равно разбрелись и потерялись по переулочкам и закоулочкам да по подъездам. И лишь двое из них доковыляли до выхода на Манеж. Там встали они неловко у светофора и попытались вспомнить, к чему вся эта фенечка была. А над задумчивыми их хаерами стыл в воздухе транспарант: "Ты не умер, Вася! Ты – просто гонишь".

 

*  *  *

 

Дверь защелкала вставными своими запорами и массивно поехала в мою сторону. Она была тихо беременна моим другом и почему-то меня ненавидела. Сидели на табуретках на кухне, баловались чайком, заедали сухарьком. Плакались в тряпочку. Я говорил, что все понял, только вот, что понял, сказать не получается. Немеет, говорю, язык, немотствуют уста. "Не прет истина, Вася! Недавно проснулся утром – кошка на грудь прыгнула, за окном снег шуршит и ощущаю, что все, чем до этого утра мучился, все это наконец и понял, а хочу охватить это все и не могу. Дошел, наконец, до стадии умной старой собаки – все понимаю, а сказать-то и никак".

А Вася пыхнул косячком и уронил из цветастого рукава на гулкую деревянность стола две фигурки. На постаментике – статуя. Палач. Стоит гордо, экзистенциально уронив к ногам топор. Возложил руки тонкие, пианистические на длинную ручку. Она – полированная и сверкает матовым затертым рукавицами деревом. И в фигуре его дремлет могутное значение, словно он – Иван Сусанин, Феликс Эдмундович или герой-партизан, по крайней мере. Только глаза усохли. От времени, что ли? Ослиноголовый. Сидит, сияя улыбкой во всю ширь щек ослиных, чуть наклонился к ногам, согнутым в коленях. Сквозь сведенные ноги пробиваются кверху его грустные руки, а он сидит тоскливый такой, оказывается. Дошел до стадии умного осла – все понимает, но понимать-то уже и не хочет.

"Ты замечаешь, Вася, насколько вокруг стали атеистичными лица. Видишь ли ты в них тоску по томлению по отсутствующему в сердцах их Духу Святому?" "Нет. Не вижу", – говорил Вася грустно. "И не увидишь. Нет в них тоски, а одна только гулкость пустующих сердец. И вот ведь что интересно – они-то ведь и не страдают. Замечал ли ты в их глазах страдание?" "Нет, Вовочка, не страдают. Страдание – это наш удел". "Да", – мужественно согласился я на роль страдальца... "Ты же знал, что они гады?" – взглянул на меня искоса Вася. "Знал", – искренне удивился я и... не заплакал. Почти. "Все просто, Вовик. Господь наградил их гадской этой сутью в качестве восполнения ущерба от мук их. Ведь посмотри, что они делают. Они все, почти поголовно, когда-нибудь рожают. Вот ты когда-нибудь рожал?" – спросил он меня подозрительно. "Нет", – неуверенно я ответил. "Вот! За это они нас и ненавидят. Всегда. Они рожают, а мы не рожаем. Значит, твари мы для них последние, и можно с нами только спать".

Дверь массивно поехала от меня и защелкала тяжелыми запорами, упрятанными во чреве ее, она продолжала меня ненавидеть. На улице хлюпал снег. В выбитое окно была вставлена фанера. На ней читалась карандашная надпись: "1+1 не равно 2, ибо 1+1 – это все еще только 1+1, а 2 – это уже изначально 2!" Фанеру страстно и со чмоканьем целовали частые хлопья мокрого снега.

 

*  *  *

 

Во вторник, в семь часов пополудни в сердце мое нагло вселилась серая пугливая мышка. Сейчас она опасливо копошится под каждую новую песнь скрипучей двери. Дверь открывается, и она нервно тыкается своим холодным носом где-то в районе митрального клапана.

Я чувствую ее горячее частое дыхание. "Дурочка! – говорю я ей. – Ведь сердцу моему слишком жарко. Ну не хочешь ли ты сварить его вкрутую?!" Она презрительно фыркает и обволакивает сердце маленьким пушистым тельцем. Эта серая мышь не любит некоторых моих друзей, слова, имена, даже названия некоторых городов приводят подчас ее в неудержимую ярость и она перебирает своими острыми коготками... "Мне больно!" – кричу я ей, и тогда моя мучительница плачет и холодные слезки валокординовые кап-кап-капают... и мне становится неловко. Ведь она любит меня, черт возьми! Возможно. Да и могу ли я быть столь жестоким к ней? А сегодня выяснилось, что она жутко ревнива. Правда, правда! Она ревнует меня ко всем женщинам старше шести лет. "Глупенькая мышка! – шепчу ей. – Ну, что ты переживаешь? Уже никто из всех этих женщин не будет так близок ко мне, как ты, гордый зверек, живущий в сердце моем!"

И она засыпает. Ей некуда торопиться. Она знает – мы теперь будем вместе до самой смерти. Моей. И тогда мышка покинет меня и уйдет к другому. А может быть, и нет? Может, они умирают вместе с нами и следуют за нами в Горние Сады? Да и кто знает, куда уходят мыши после нашей смерти.

 

*  *  *

 

"Дети! – говорила воспитательница. – Запомните, в Советском Союзе у детей счастливое детство. У них самые лучшие в мире игрушки. Они весело играют, купаются в море, загорают. В Советском Союзе дети постоянно окружены любовью со стороны взрослого населения. И взрослые приносят детям великолепные подарки, фрукты, конфеты..."

Вовочка захлюпал носом и ткнулся в упругие коленки воспитательницы:

"Тетя, а когда наступит Советский Союз?" – "Не знаю, дети, – честно вздохнула воспитательница. – Когда-нибудь да и наступит. Если не при нас, так может, вы доживете, а если не вы, так дети ваши", – добавила она и спохватилась: "Дети, дети! А теперь спать, в кроватки. Я кому сказала?! Спать! Все – баиньки".

 

*  *  *

 

Каждый человек куда-то идет. Инженеры, фрезеровщики, учителя, дворники трясутся в троллейбусах или качаются, повиснув на поручне, в густо-заселенном голубом вагоне. Музыканты, поэты, карманники бредут по ночным улицам, нелепо вымахивая руками тайные знаки каждому попутному четырехколесному другу человечества. И все это только для того, чтобы дойти. До дома, до работы, до магазина, до тусовки, до ближайшего столба, наконец. Не улыбайтесь – если цель уж слишком далека – человек едет на вокзал или в аэропорт (если это, конечно, белый человек), он покупает билет. Если человеку просто некуда – он идет в зал ожидания. И там он пережидает свое бесцелье. Обычно, по невинности он надеется, что вдруг ба-бах! И спустится к нему с небес, благоухая, сверкая блестящим присутствием, совсем новая, ничья еще, высокая-высокая цель. Несчастные они уроды, скажу я вам. Их можно узнать по потухшим глазам и атавистической привычке облизываться безо всяких причин. Таким и жить-то незачем, по моему мнению. Их надо просто и без эмоций убивать. И начинать надо с меня, родимого.

 

*  *  *

 

– Ох, ох, ох, ох – что ж я маленький не сдох?! – и под магнитофонный хрип – Нна, подстилка! – азартно, с осознанием себя Отечества героиней, пробивалась из рук оробелых мужчин спортивного вида стерва и забивала 39-го размера кедом очередной гол в солнышко молодой, расплывшейся у вокзального турникета бабе.

– На! – весело, до хрипа.

– Брось ее, Ленка! Ну, ты же ухайдакаешь ее! – это мужской басок торговца пивком.

– Нна! – и деловито присела рядом, как на прополке, приподняла разбитую репу: – Ведь ты – мать, дрянь! Ты посмотри, ребенок тебя боится! Приходила б и пила бы со своими кобелями одна! – и об асфальт, и за волосы, и с азартом. Дидактический мужской голос торговца, оттаскивающего спортсменку вглубь торгового ряда:

– Ведь ребенок к маме своей идти не хочет – боится. Он даже не знает, где живет, только "Подмосковье" он и помнит, тварь ты поганая.

Из разбитых губ злое к пацану четырех лет:

– Иди сюда! Я сказала – сюда!

Мальчик весело играет в "я не хочу", хитро улыбаясь прячется за шипящего дядю. А с заднего плана выходит на очередной разбег спортсменка.

 

*  *  *

 

Вовочка: «Мама, когда будешь рожать меня во второй раз, роди меня удавом. Пожалуйста» Мама: «Зачем тебе это?» Вовочка: «Я буду разговаривать и шипеть».

 

*  *  *

 

Три красных будочки. Три бесплатных телефончика. У первого телефончика мальчики-зайчики, у второго – дядя с длинным носом, а у третьего телефончика – хрен, с ветвистыми рогами олень.

1-й телефон: "Але! А Катю можно?"

2-й телефон: "Ну, че ты лепишь? Не был я там".

3-й телефон: "Катюш? (Вкрадчиво.) А ты че сегодня пьешь?"

2-й телефон (передразнивая): "Где? – на бороде! Катрин, я те русским языком..."

1-й телефон: "Кать, это ты?"

2-й телефон (кипя и вздрагивая): "Блин! я русским..."

3-й телефон (уныло): "Значит, сегодня ты вообще не пьешь?"

1-й телефон: "А это я, Ромка, решил вот позвонить".

Гордо, сквозь хихиканье друзей.

2-й телефон (злорадно): "Ладно, Катерина! Был – значит был. Щас туда и поеду – отмечусь. Все!"

Хлоп телефонной трубкой наотмашь.

1-й телефон (затаив дыхание): "Как это ты меня узнала? А я че хотел позвонить – у нас училка заболела".

3-й телефон: "Катюш? Ну, немножечко сухенького? И поесть чего, голодные мы ибо".

1-й телефон (звеня восторгом): "По матике! Да, первого урока не будет".

3-й телефон: "Как это кто? Я, Дрюша и Вовик".

1-й телефон: "Пошли. Здесь еще Мусик с Еникеевым".

3-й телефон: "Да мы на немножечко, Катюш. Посидим – посвистим".

1-й телефон: "К русскому точно успеем. Витька вон билеты взял".

Открывается дверь второго телефона. Нервно загулял по цифрам кругляк диска.

2-й телефон (виновато): "Ну ладно, Кать. Не был я честно... Я домой хочу в конце концов".

3-й телефон: "Ну да? А чего дома-то сидеть. Я с благоверной в ссоре, сковородки летают, ага, – погода летная".

1-й телефон: "Катя, встречаемся у Васькиного подъезда. Ну ладно".

2-й телефон (укоризненно): "Катрин?.."

 

*  *  *

 

Вовочка: «Мама, а горячая вода кончится?»

Мама: «Почему же? Закроем кран – не пойдет, а откроем – снова пойдет».

Вовочка: «Нет, кончится».

Мама: «Почему, Вовочка?»

Вовочка: «Но ведь все кончается».


1 0



Медиасфера
блог редактора.jpg


Блог Залесова.jpg

 

клуб друзей Истоки.jpg

УФЛИ

Приглашаем вас принять участие в конкурсе "10 стихотворений месяца".

Условия конкурса просты – любой желающий помещает одно стихотворение в интернет-сообществе «Клуб друзей газеты «Истоки» только в этом посте http://istoki-rb.livejournal.com/134077.html


Итоги конкурса за август 2017 года


Итоги прошедших конкурсов




11.jpg

коррупция

Омет.jpg

Ватандаш.jpg

МБУ ЦСМБ ГО г.Уфа РБ

книжный ларек

Республика Башкортостан.jpg


Агидель

Йэншишма

БГТОиБ

Башкирский театр драмы

Русский драматический театр

http://www.amazon.com/dp/B00K9LWLPW




Хотите получать «свежие» статьи первым?
Подпишитесь на наш RSS канал

GISMETEO: Погода
Создание сайта - Интернет Технологии
При цитировании документа ссылка на сайт с указанием автора обязательна. Полное заимствование документа является нарушением российского и международного законодательства и возможно только с согласия редакции.
(с) 1991 - 2013 Газета «Истоки»