Информационно-публицистический еженедельник
Выходит с января 1991 г.
№ 12 (884), 26 марта  2014 г.
Свежий номер

Антология русской поэзии Башкортостана
Вспомнить милое былое…
11.01.2018 12:55:00
Записки уфимского кафедрального протоиерея Владимира Феодоровича Владиславлева из жизни

       

До начала XX века в Уфе и губернии было только два периодических издания – печатавшиеся в Уфе «Оренбургские губернские ведомости» (с 1860-х годов «Уфимские губернские ведомости») и небольшой журнал «Уфимские епархиальные ведомости», с 1879 года выходивший два раза в месяц. В нем существовал неофициальный отдел, в котором печатались небольшие исторические очерки и зарисовки, воспоминания, а так же литературные опыты духовенства.

Так, в первый же год издания «Уфимских епархиальных ведомостей» в трех номерах (18, 19 и 20-м) была опубликована большая поэма умершего в 1877 году уфимского кафедрального протоиерея Владимира Федоровича Владиславлева. Это был один из самых уважаемых и образованных уфимских пастырей. Владимир Владиславлев родился в 1819 году во Владимирской губернии в семье священника. После окончания Киевской духовной академии, в 1843 году был назначен профессором словесности в Уфимскую духовную семинарию, в 1847 г. посвящен в сан священника, через год в сан протоиерея, а с 1855 г. и до своей кончины являлся протоиереем уфимского кафедрального Воскресенского собора. Его очень любили и уважали в Уфе, отпевание о. Владимира в соборе и погребение проходило при громадном стечении народа, и немалое место среди пришедших занимали воспитанники Духовной семинарии и Мужской гимназии, в которой он был законоучителем более 30 лет.

Владимир Федорович Владиславлев был не только преподавателем словесности в начале своей службы в Уфе, но, несомненно, обладал и литературным талантом. Он составил Сказание об уфимской святыне – чудотворной Богородско-Уфимской иконе Божией Матери, которое было издано в 1870 году отдельной книжкой. Из литературных сочинений о. Владимира Владиславлева сохранились только его поэтические воспоминания. Так как стихотворный текст был снабжен примечаниями самого автора, скорее всего, это была не просто домашняя рукопись, а о. Владимир подготовил ее к изданию, которое состоялось уже после его кончины.

 

Янина СВИЦЕ

 

 

 

Не шутка это, нет, друзья!

Правдива летопись моя.

Вместо эпиграфа

 

I

В селе казенном, не богатом,

В семье не мудрой, простодушной,

На свет родился я щедушный...1;

С утра до вечера кричал,

И в день раз десять умирал2.

Но если суждено тебе судьбою

Сей мир порадовать собою, –

Хворай, как хочешь, не умрешь, –

Болезни все перенесешь…

Мне после тетка говорила,

Что мать сестру3 еще родила,

Такую ж хворую, как я; –

И тем окончилась семья4.

Родная вскоре простудилась, –

И вскоре с жизнию простилась5…

Но мы малютки-сироты

Не помнили ея черты…

Отец чахотку6 нажил вскоре,

И десять лет в тоске и горе

Томился, таял и угас, –

Без всяких средств7 оставив нас…

 

II

У нас был дед – священник хилый8.

Последния он тратил силы

В борьбе с гнетущею нуждой…

Как скудно жил он, Боже мой!

(Один князь, родом знаменитый,

Дал старику приют забытый, –

Кормил от княжеских щедрот)9.

Оплакав сына10, нас сирот

Он взял к себе на хлеб убогий;

К себе умеренный и строгий,

Умел он баловать детей,

Как мог при скудности своей…

Призвав с небес благословенье,

Он первый книжное ученье

Сестре и мне передавал,

Учил всему, что только знал.

(А знаньем не набил он руку;

Он только слышал про науку, –

 

Сестре и мне передавал,

Училъ всему, что только знал11.

(А знаньем не набил он руку;

Он только слышал про науку, –

Сам в школах не был; в старину

Бывало – не чета ему –

Латыни скучной не терпели

И в скучных школах не сидели).

 

III

У деда дочь была. Она12

Осталась девой, съ ним жила;

Свою пожертвовала младость,

Чтобы отца покоить старость;

Съ прекрасной, любящей душой, –

Была нам матерью родной...

Назвав детьми нас от купели,

Она почти от колыбели

Взяла к себе меня с сестрой...

Потом смерт матери родной

Нас ей вполне усыновила...

Как нас лелеяла, любила!.

За то и мы платили ей

Любовью пламенной детей...

Она и дедъ... мы въ них имели

Отца и мать, и – не скорбели,

Что Бог отнял у нас родных;

Все наше счастье было въ них...

Они, бывало, улыбаясь,

И нашей лаской утешаясь,

Мечтали, в старости своей,

Увидеть счастье наших дней.

И долго старцы толковали,

И много сладкаго мечтали...

О юные года мои!

О радостей святые дни!

Мелькнули вы как сновиденье,

Прошли, какъ светлое виденье...

Измят я жизнью и борьбой;

Шумели бури надо мной;

Могилы горестныхъ утрат

О жертвах многих говорят;

Хладеет кровь, слабеютъ сиды

И краток путь мой до могилы:

Но и теперь трепещет грудь,

Когда удастся заглянуть

Среди забот, иной порою,

Еще послушною мечтою,

В тот светлый, незабвенный рай, –

В далекий юношеский край...

Какое эдесь очарованье!

Какая ясность, обаянье!

Какая свежесть чувствъ и дум,

Наивность жизни, ясный умъ!..

Здесь небо кажется другое, –

Неизменимо голубое,

Без бурь, туманов, облаков...

Зеленая кайма лесовъ,

Луга съ прекрасными цветами,

Сады с румяными плодами,

В тени журчащий ручеек,

И ярко золотая нива –

Все дышет прелестью, все диво!..

И люди кажутся не те;

Живут в безпечной простоте,

Глядят с улыбкой нежнымъ взором

Пленяют сладким разговором;

Со всеми дружба и любовь13...

 

V

Бывало раннею весною,

Еще туманы над землею,

Бежишь въ сорочке и босой

На ближний луг; вот солнца зной

Одел его травой, цветами.

Прибег, – и жадными руками

Срываешь травку и цветокъ,

Любуешься и вьеш венок,

Кладеш на детскую головку;

То ловиш Божию коровку;

То смотриш, как ползет червяк,

Казявка, муравей, светляк,

Лепечешь с ними, как с друзьями...

А воздух свежими струями

Тебя ласкает и живит...

Вот тихо бабочка летит,

Порхая низко над цветами,

Иль вьется над тобой кругами, –

Кружишься, ловишь и кричишь, –

И, нарезвившись, в дом бежишь...

Или когда земля ручьями

Вся обольется,...

Какъ утерпеть, чтоб не бежать

Свое искусство показать

Устроить из камней плотину,

Навоз расчистить, или тину,

Иль слить ручьи въ один проток,

Иль дать ручью желанный ток...

И сколько тут труда, заботы,

И удовольствий и работы!..

 

VI

Как в жизни юность, так весна –

Пора веселостей одна.

Работы сельские – отрада,

И молодежь имъ очень рада...

То пряжу, то холсты белить,

Копать и рыться и садить;

Повсюду песни раздаются.

И шумно хороводы вьются

Перед вечернею порой,

Когда стада идутъ домой...

На крик баранов круторогих

Толпа мальчишек босоногих

На встречу с прутьями бежит,

Пугаетъ стадо и кричит...

И крик и брань, коров мычанье,

И смех и топот и блеянье –

В концерт нестройный все слилось,

Явилось вдруг и – пронеслось...

Не такъ ли в жизни нашей младость,

Ее порывы, чувства, радость,

Вся декорация страстей,

Мелькая пестротой своей

Какъ здѣсь, нестройными рядами

Промчится быстро перед нами?..

 

VII

Вотъ лето знойное идет,

Пора тяжелая работ.

Но для меня, в сиротской доле,

Не страшно было летомъ поле.

В версте от нашего села

Деревня с рощею была,

И къ ней – прекрасная аллея –

Скучающих бояр затея, –

За рощей маленькій лесок

Шел с версту, две ли на востокъ;

За ним на север через поле

Чернел верст на сорок иль боле

Дремучий бор – краса лесов,

Приют зверей, родник грибов.

Мне роща нравилась другая

По местности: гора крутая, –

В полугоре былъ ключ живой,

С часовнею над ним святой, –

И тут поляна полукругомъ,

Где часто сиживал я с другом.

Внизу ручей, – и за ручьем

Опять идет крутой подъем.

Сюда-то в праздники весною

Вся молодеж спешит гурьбою

Веселый хоровод водить

И родникову воду пить.

Бывало раннею порою

Беру корзиночку с собою

И хлеба черного кусок, –

Иду – один, иль с кем – въ лѣсокъ.

И набродившись на привольи,

И накричавшись на раздольи,

Грибов иль ягод приношу, –

И – так – все лето провожу.

Когда же с дедом мы ходили, –

Душицу, зверобой косили, –

И, высушив, пивали чай.

Мы не слыхали про Китай...

 

VIII

И осенью была забота, –

Своя осенняя работа.

Ни огородов, ни садов,

Ни фруктов разныхъ, ни плодов

Заморских стран мы не имели;

Едвали б есть – то их сумели!.

Но вот, что Бог родил для всех, –

Мы брали с родостью: орех,

Наш русский виноград – рябину,

Бруснику, клюкву и калину...

Спешили собирать в запас, –

И это радовало насъ...

Когда же на дворе дождливо,

А на душе темно, тоскливо:

Береш псалтырь, иль Часослов, –

Иль жития Святых отцовъ, –

И погружаешься весь в чтенье,

И в нем находишь развлеченье.

Хоть мы и жили близь Москвы,

Верст меньше ста; но головы

Своей не мучили питаньем,

Людей незнаемых мараньем. –

Случалось, впрочем, грамотеи

Крылова дедушки затеи

Нам привозили ночитать

Чтоб после; к случаю сказать:

“Какой – то есть Крылов забавный, –

Заставилъ говорить жука,

Собаку, волка, червяка”.

 

 

IX

А что мы делали зимою?..

Сидели дома, иль порою, –

Когда теплей, – катали снег,

Или устроивали бег

С горы высокой, или низкой, –

Смотря по местности, где близко,

В салазках, лодках, на скамьях,

Кто посмелее, – на ногах.

В дому ж не мало дел находиш:

На тальку пряжу переводиш,

Лучину колеш для светца,

Крандашик точиш из свинца, –

То пишеш пропись – изреченье, –

Что – “свет для юношей ученье”...

Столяр чрез сени с нами жил,

Пилил и резалъ и стружил,

Давал мне разных безделушек;

Из них наделал я игрушек

И строил церкви, города –

Без дела не был никогда!..

Любил я очень вечеринки,

Когда сходились в посиделки

Старух пять–шесть, иль молодых.

Мне было любо слушать ихъ...

Вокругъ светца усевшись чинно,

Бывало в вечер очень длинный

За пряжей много говорятъ –

Про сны, гаданья, про телят,

О кладахъ, лешихъ, о соленьях,

О всем, что говорят в селеньях...

И ловишь жадно на лету

Рассказа каждую черту.

Внимая полною душою,

Как будто жизнию двойною

Тогда с героями живешь

И до полночи не заснешь...

Вот вам отчет в моих занятьях!

Оне пусты в твоихъ понятьях,

Рожденный в высшей сфере, друг.

Не спорю. Каждому свой круг

Бог дал. Но я, – вполнѣ счастливый, –

Был сын природы не фальшивый;

В ее объятиях окреп;

И если разумомъ был слеп, –

Душе покуда не вредило.

Что выше сил ростет, – то хило!

 

X

Вот год десятый наступил;

И наш ареопаг решил

Мне в школу скоро отправляться,

Быть может там и оставаться.

Настал гульбе моей предел...

Отец задумчиво глядел,

За дело взялся осторожно, –

(Судьбой детей шутить не должно),

Меня сначала испытал;

Открылось: я писал, читал,

Из дедушкиных извлечений

Знал до ста изречений,

Вокабулов десятка два,

По гречески читалъ едва...

Еще бы надо поучиться. –

Нельзя! Закон велит явиться.

При разставаньи – сколько слез,

Тоски и горя перенесъ, –

И вспомнить страшно! Уж дорогой

Я успокоился немного.

Вотъ город. Здесь нам был родня

Сановникъ важный для меня,

Правдивый, честный, благородный.

Он дал совет нам превосходный, –

Исполнить в точности закон, –

Воздать начальнику поклон,

Меня подвергнуть испытанью...

Явились...

 

XI

И вотъ отрадное явленье!

У всех явилось убежденье,

Что я отлично даровитъ,

Что я достаточно развитъ...

Начальник же от умиленья,

И въ духе горнего прозренья,

Отца фамилью изменил, –

Покров во славу обратилъ.

Чтоб дарованья созревали, –

Билет охотно на год дали,

Учиться дома, не шалить,

К экзамену готовымъ быть...

Но дали мне билетъ напрасно.

В конце июня стало ясно,

Что год погиб в пучинезол,

Что ждетъ гуляку зол глагол...

Однако добрый мой родитель, –

Больной и слабый попечитель, –

Кой что дорогой мне сказал:

Иное сам я прочитал, –

И помня опыт, не робели,

Купит познание умели;

К богам сходили на Парнас,

Потом явились смело в класс,

Экзаменъ громко, бойко сдали, –

И снова отпуск на год взяли...

 

ХII

Но я ошибся в этот раз.

Прошло два месяца, – приказ

Явился строгий и суровый, –

Готовиться к разлуке новой...

Отец нашел, что он – больной

Не может справиться со мной,

И время шло в одном гуляньи,

В пустых забавах и играньи, –

И так решил мне в школе быть,

Как воину в полках служить!..

Фому косого подрядили, –

И снова в путь благословили...

Ох, памятен мне этот путь!

Он должен был перевернуть

Всю жизнь мою, все, убежденья,

Понятья, взгляды, увлеченья…

Войти я должен в мир иной –

В замкнутый, ложный и пустой...

Не скоро свежею душою.

Я с новой свыкнуся средою.

Да, тина жизни в добрый час

Не скоро втягивает нас...

Но есть гнетущая неволя,

Против которой наша воля

Идти безсильна на пролом,

Когда господствуют кругом

Насмешки, брань, толчки, побои;

И где те славные герои,

Которым удалось не пасть?..

Но школа – жизни только часть.

Взгляните выше – на чертоги,

Где действуют земные боги, –

Как современный человек

Живет в наш просвещенный векъ…

И здесь – общественное мненье

Не есть ли кодекс, уложенье?..

Прошло ученье, – в отчий дом

Явился я другим бойцом, –

Отважным, смѣлым и хвастливым,

Завистливым, надменным, лживым,

Всю мудрость школы в ход пустил

И всех мальчишек удивил...

 

ХIII

Известны многим заведенья,

Где тратят время на ученье

“Отсель до этого. – Блажен,

Кто помнить силой одарен.

Слова учить – легко давалось, –

А что в словах не понималось, –

Не наша в том была вина;

Того хотела старина!

Учители – ужъ говорить – ли?

По траурной канве – ужъ шить – ли?..

Иной, какъ Пифия сказал, –

Понял – ли кто, иль не понял, –

Младое племя виновато;

Что было сказано, то свято!

Другой совсем не толковал,

Одинъ хорош бы, да суровый,

За вещь пустую бить готовый,

Вселял тебе один лишь страх...

Не радость быть в его руках!

К тому ж давал уроков много

И требовал ответа строго...

А впрочем развивались мы;

И наши детские умы

И Римъ и Грецию узнали

И их творенья разбирали...

Какое ж чувство вынес я

Из школьной сферы бытия?

Клянусь, друзья, лучем денницы, –

Как будто вышел из темницы!

Механики свинцовый гнет

И ум и волю страшно жметъ...

А вечный страх, а брань, угрозы, –

А эти ликторы и лозы?..

О Господи! Прости слепцам

За то добро, что дали намъ!..

 

XIV

Вот город перед нами,

С церквами, лавками, домами,

Стоит картинно на горе,

При исторической реке.

Начав с ближайшего квартала,

Мы осмотрели все сначала,

Потом храм мудрости нашли,

И сдать экзамен, свой вошли.

В сравненьи с школой это зданье –

Дворец, – художника созданье!..

Особенно обширный зал

Собой невольно поражал

Мои все тешило здесь взоры –

Окошки, люстра, двери, хоры,

Кафедра, стульев рядъ и столъ,

Сукном покрытый, даже пол...

По обе стороны рядами

Стояли парты со скамьями.

Мы – рекруты из разных школ

Сидели чинно. Вдруг вошел

Начальник с грозными очами;

За ним же на расправу с нами, –

Шел тихо массою густой

Наставников различных строй.

Уселись все после молитвы, –

И вот открылось поле битвы...

Гляделъ я зорко на судей, –

Ну, – наши были сверепей...

А здесь так кротко говорили,

Так ласковы, любезны были.

Лиш двое были не добры;

Слова их колки и грубы,

Сердитые бросали взоры

И заводили с нами споры.

Боялся крепко за себя,

Чтоб к этим не попался я.

Но дело кончилось счастливо

Хоть отвечал и боязливо.

Ведь здесь для насъ девятый валъ, –

Кто паном стал, а кто пропал..

Но вотъ конец, – спектакль закрылся

И я в квартиру возвратился…

 

XV

Опять другая жизнь пошла, –

Тиха, разумна и светла.

Уж я был круглым сиротою,

Отца лишились мы зимою.

Его мне было очень жаль,

В душе жила еще печаль;

Сестра у дедушки осталась,

И рукодельемъ занималась.

Я здесь тужил о них не раз;

Но время скоро лечитъ нас!

Разнообразныя занятья,

О всем серьезныя понятья,

Научной жизни новый склад,

С привычной жизнию разлад,

Тоску совсемъ изгнали вон,

Как страшный и тяжелый сон...

В годах тридцатых – так – в начале, –

И в третьем, помнится, – недале,

Для бедняков купили дом, –

И я – был первым бурсаком.

Здесь миръ особенный открылся,

Порядок строгий появился;

Прилежным, скромным был привет,

Вниманье, ласка и почет,

Властей такое предпочтенье

Зажгло во мне святое рвенье

Над одноклассников толпой

Стать выше целой головой...

Но – подготовлен был я, мало;

И дело туго шло сначала;

Что было сил трудиться стал,

И небросал мой идеалъ.

Я разжигалъ себя сравненьем;

Трудом, упорством и терпеньем

Достиг сознанья наконец,

Что не лишил меня Творец

Прекрасных сильных дарований,

Что я могу достигнуть знаний...

И с каждым днем, как у орла,

Во мне уверенность росла.

 

ХVI

Что мне сказать о заведеньи,

Среде, наставниках, ученьи?

Мой снисходителен контроль.

И в солнце пятна – есть...

Об этом писано не разъ

Печатно, гласно, напоказ...

Но как ученье ни рутинно,

Нашлись же личности у нас,

В которых разум не погас;

От Формы сущность отличали,

Здоровой пищи вкус познали,

Умели букву обойти

И смысл явлениям найти.

Хвала вам, мужи развитые,

Хвала, вожди передовые!

Вы не слыхали про прогресс,

Но благородно доказали,

Что жизнь вы здраво понимали,

И ваши честные труды

Явили добрые плоды!..

Вниманьем вашим ободренный,

Живым участьем окрыленный,

За путеводною звездой

И я пошел прямой тропой.

 

ХVII

Меж тум, как пылкою душой,

Искал я мудрости одной,

Судьба сестры, моей свершилась.

Звезда счастливая явилась;

Нашелся избранный женихъ.

С любовью обручили их.

Бог сжалился над сиротою;

Скоропостижно – той порою

Священник умер в том селе,

Где родина сестре и мне,

Где наши первые развились силы,

Где дорогия нам могилы.

Едва минуло ей шестнадцать лет,

Лишь распустилася она, какъ цвет,

Как Бог ей дал село родное,

Как бы в награду за былое...

Какую милость для сирот

Явил нежданно Бог щедрот!

Как наши старцы были рады!

Они нечаяли отрады

Устроить участь сироты;

Теперь сбылися их мечты.

С какою радостью спешили,

С какою лаской торопили

Нашить приданое скорей!..

И вот через немного дней

Союз желанный совершился.

Но я тогда в отсутствии томился;

Меня не видела сестра;

У насъ была учебная пора.

Но для меня пришел таки конец ученья.

Я мог уже оставить заведенье;

И даже жребий падалъ мне

С сестрою жить въ одномъ селе...

Конечно старики хотели,

Чтоб я стремился к этой цели,

Чтоб им за горькие труды

Пожать спокойствия плоды,

Жить на свободе и обильно...

Да, искушенье было, сильно!

Но я решился, устоялъ,

Открыв им свой заветный идеал;

Они заметно потужили, –

Но в дальний путь благословили...

 

XVIII

Прощай навекъ родной приют!

Мечты кипучие влекут

Меня, чтоб кончить воспитанье,

Исполнить давнее желанье,

В столицу древнюю отцов,

Под сень евященную святых гробов,

Где жили Божьи человеки,

Где веры нашей колыбель,

Святая прадедовъ купель...

С какою жаждой молодою,

С какою верою живою,

Я в край далекий полетел!

Москву хоть видел, не смотрел.

Орел и Тула, – да позвольте, –

Весь путь описывать – увольте…

Я только ехал, не смотрел,

Да и смотреть – что не умел!

Одно мне помнится явленье, –

Тепла и ветра измененье.

Лишь въехали в Украину мы,

И показалися волы,

Костюм, наречие – другие,

И степи ровные, прямые;

Пахнуло воздухом другим,

Теплом чарующим, живым…

И небо сделалось синее,

И ночи темные теплее…

Повсюду множество плодов –

Арбузов, дынь и огурцов.

Как жизнь привольна и легка

Под теплым небом казака!

Вот мчатся кони ближе, ближе…

К горам спускаются все ниже…

Широкой лентой средь полян

Сверкнул наш русский Иордан;

И вот столица древней славы –

Наш чудный Киев златоглавый!

 

XIX

И так о чем назад лет пять

Не смел я и во сне мечтать, –

Своими вижу я очами…

Нельзя и выразить словами,

В каком восторге плавалъ я,

Как сильно билась грудь моя...

Событью сладкому не верил,

Что путь далекий я намерил;

И думалось невольно мне,

Что Киевъ вижу я во сне...

Но мой ямщик остановился, –

И я у зданий очутился...

Вот он, Российский нашъ Парнас, –

Рассадник мудрости у нас!

Здесь жили славные витии.

Высокие сыны России;

Быть в списке съ ними наравне

Хотелось всей душой и мне!

С другими кончив представленье,

Мы попросили позволенье Святыню Киева почтить,

Места святыя обходить.

С какиъ сердечным умиленьем

И духа трепетным смущеньем,

С молитвою в устах своихъ,

Касался я мощей святыхъ.

Во мраке днем и со свечами

Я робко грешными очами

Взирал на сонм нетленныхъ телъ

И дух мой верою горел,

Просил у них благословенья

На высший подвиг просвещенья,

И из пещер на свет дневной

Я вышел с свежею душой...

Красны обители святыя!

И в них святыни дорогие,

В бедах молитвенный оплот.

Недаром к ним иарод идет

Из всех краев Руси безмерной;

Паломник церкви правоверной

От треволнений и забот

Здес утешенье обретет,

Насытит душу чудесами

И освежит ее слезами...

 

XX

Доколе все не собрались,

Осмотром улиц занялись.

Но вотъ назначены собранья, –

И началися испытанья.

Смутились юные умы,

И страху поддалися мы.

Ведь вот со многими случалось прежде –

Экзамен изменял надежде;

И с униженьем и стыдом

Они печально возвращались в дом...

Недели две шли испытанья;

Явили опыты познания

Мы на бумаге, на словах,

Во всехъ науках, языках...

Неделя страха, – вдруг решенье..

Я принят – радость, восхищенье!

Теперь я киевский студентъ, –

Лестнейший для меня патент!

Когда тревоги отлетели,

От нас посланья полетели

К друзьям, наставникам, родным,

Где с жаром возвещали им,

Высокопарными словами,

О всем, о всем, что было с нами...

Затем обычной чередой

Пошла наука в ход живой –

Но здесь со всею полнотою

Обширным взглядом, глубиною…

С восторгом ум мой созерцал

Науки светлой идеал,

Ее обширные отделы,

Живую связь частей, паределы,

И ту высокость бытия,

До коей дух развил себя.

И я доволен был собою,

Что перед истиной святою

Заставил замолчать расчет,

Родную связь и пылкость лет.

 

XXI

Теперь пора мне оглянуться

С кем в этот раз судьба столкнуться

Меня в край дальний привела,

С какими лицами свела.

Десятков семь людей развитых,

Разумных, юных, даровитых, –

Вот наш студенческий кружок, –

Товарищи на долгий срок!..

Хотя мы все – сыны России;

Но были разные стихии

В характерах и племенах,

В крови, в сложенье и речах.

За сладкими плодами знанья

Различные явились званья:

Вот простодушный сибиряк;

С улыбкой хитрою поляк,

Бессильной злобою пылая;

С Кавказа – пламенного края

С горячей кровию грузин;

С сонливой важностью литвин,

Толкующий о древнем праве

И о погибшей давней славе.

Вот бывший, скромный с виду униат, –

На деля жалкий пустосвят,

Как Сикст, накинувший смиренье,

Чтобы найти ключи правленья.

Размашистый великоросс, –

И даровитый малоросс,

Ленивый, вспыльчивый, лукавый,

Искатель должностей и славы.

Вот Бессарабия, Херсон,

И море Черное и Дон,

Здесь представителей имели, –

И все к одной стремились цели…

 

XXII

Казалось трудным в первый раз

Одну семью сплотить из нас;

Но общность дела, помещенья,

И здравый смысл и уваженье

К тому, что свято чтит народ, –

Что отличает племя, род, –

Не знавшее измен доверье,

Лета и близость отношений,

Услуга, помощь, общий труд –

К сближенью скорому ведут…

И точно, – не прошло полгода,

Как из различного народа

Окрепла добрая семья, –

И мы, друг друга полюбя, –

Зажили искренно, согласно.

И физика толкует ясно,

Что разнородныя тела

Соединяются всегда...

И так довольные наукой,

Доверья общего порукой,

Среди украинских щедрот,

Очаровательных красот,

Мы мирно время проводили,

Учиться мудрости спешили...

Для дела время коротко:

И не видали, как оно

Три года слишком пробежало,

И к окончанью близко стало.

Нельзя сказать, чтобы всегда

Была натянута струна...

Весенней, летнею порою

Природой жили мы одною...

Да и природа – что за диво!

Чтоб описать красноречиво, –

Мне нужно Гоголя перо;

Мое же слабо, неостро.

 

XXIII

В последний год заботы много.

Все мы внимательно и строго

Уселись за последній трудъ, –

Что диссертацией зовут...

Явились книги, фолианты

Брошюры, глоссы, варианты;

И все источники науки

Переходили в наши руки

Из библиотеки богатой

Библиотекарь тароватый

Был рад проветрить свой архив

В периодический отлив...

Большие шкафы опустели

И вольным ветром освежели…

Прощай природа до поры!

В работу погрузились мы.

Шла репетиция, и дело

У всехъ к экзаменам поспело;

Осталось сдать их, и потом

Ученый получить диплом!

И вот экзамены мы сдали, –

И назначенья ожидали.

Куда идти нам в новый мир

Носить учительский мундир...

Мне в долю выпал край суровый.

В истории – глухой и новый...

Что делать? Надо было жить;

За нами хлебу не ходить...

Забыли вы друзья, как с вами

Я разставался со слезами...

С какой печалью и тоской

Прощался, Киевъ, я с тобой!..

 

XXIV

В таком печальном настроеньи

Одно мне было утешенье, –

Чрез край родной лежал мой путь.

Еще привел Бог заглянуть

Разъ в жизни мне в село родное,

И вспомнить милое былое...

Нежданый гость въ краю родном,

С любовью принят былъ я в дом

И зятем добрым и сестрою.

Обняв их с трепетной душою,

С неделю я гостил у них

Средь удовольствий ласк родных…

Рассказ явился за рассказом,

И каждому хотелось разом

В словах поспешных передать,

Что мы успели испытать.

Но радуясь концу ученья,

Они боялись назначенья

Меня от них в далекий край, –

Опять печальное – прощай…

Они, как я, не раз мечтали

Друг к другу близко жить со мной, – и знали,

Что так случалось иногда.

Но мне не выпала судьба,

Как бы в отмщенье, в наказанье,

За прежнее мое желанье, –

Что бы в селе, где мог быть я, –

Товарищ заменил меня.

А я скитальческой судьбою

Навеки разлучен с сестрою…

Объехав с зятем всех родных,

Я деда не нашел в живых.

Два года он уж был в могиле!

Старушка тетка – в крепкой силе –

Была так рада мне, как мать,

Не преставала обнимать.

Но после краткого свиданья,

И сладких слов и обниманья

Пришла пора расстаться мне,

Отдать поклон родной стране.

В последний раз обняв могилы,

Родных, друзей, – тебе, край милый!

С тоской в душе благословил –

И – в путь далекий покатил!..

Вот я живу веленьем рока

В краю далекаго востока...

Уж двадцать лет прошла с тех пор

И я нередко грустный, взор

Бросаю в даль, где за горами

И за широкими реками

Лежит родная сторона...

Как часто снится мне она!..

И время длинными годами,

И жизнь с утратами, скорбями,

И многотрудной службы круг, –

И верный спутник мой и друг –

Тоски по ней не истребили…

Седины голову покрыли,

И не к лицу бы мне мечтать;

Но не могу себя сдержать,

Чтобы совсем уж не питать,

Как изгнанный Адам, о рае,

Тоскливых дум о милом крае...

И мне сладка моя печаль,

Когда, в заветнейшую даль

Украдкою бросаю взоры

Чрез темные леса и горы...

Как сильно бьется груд моя,

Когда письмо читаю я,

Ил сам пищу, всегда, желая

К ним гостем быть роднаго края!..

Жена счастливее меня;

Ее увидела родня.

А я томлюсь одним желаньем,

И отдаленным упованьем.

Но веры не теряю я;

Придет пора и для меня –

Опять узреть поля родные;

Обнять могилы дорогие, –

И, – можетъ быть, – своей главой.

Лечь рядом с ними на покой?(*)..

 

1863 г. июня 2-го дня.

 

 

 

____________

(*) Это желание не исполнилось; покойный о. протоиерей Владимир Феодорович Владиславлев скончался в Уфе 1877 г. 2 июня (примечание редакции «Уфимских епархиальных ведомостей»).

 

1 Владимирской губернии, Александровского уезда, село Констаитиновское. В нем две каменные церкви и два прихода. Одна церков Сретенская, при коей был священником мой отец, Феодоръ Николаевич Покровский; а другая Архангельская, при коей впоследствии священником определен мой зять, Александр Андреевич Смирнов.

2 Мне говорили, что я не раз был безнадежен для жизни. Сам я чуть помню, что весьма долгое время был слеп. В сильной степени проявившаяся золотуха покрыла сплошною корою и голову, и лице. Помню и чем лечили; мыли голову теплым квасом с смородинными; листьями.

3 Александра Федоровна по муже Смирнова.

4 Крестная мать говорила мне и жене моей, что прежде меня была рождена дочь Анастасия, умершая в младенчестве.

5 Мою мать звали Екатериной Петровной. Она была дочь диакона, какого-то села Московской губернии. И мать и дед мой были из Московской губернии. Последний из села Покровского; посему отец мой и носил фамилию Покровский. Отец моей матери однажды приезжал к отцу в гости и это я – чуть помню.

6 По ветхости дома, в котором родился я, и скончалась мать моя, отец хотел выстроить новый; готовил материал; однажды осенью поехал куда-то купить бревен; по какому-то обстоятельству должен был ночевать в поле. Платья теплого не было; жестоко простудился; стал кашлять; открылась чахотка, строгую диетою он продлил ее на несколько лет и умер 24 янв. 1831 г.

7 После отца остался дом, но его оценили очень низко – всего в 500 р. ассигнац. – деньги ничтожныя! Их я отдал сестре в приданое, а сам не воспользовался ничем. Когда я был в семинарии, прислали мне отцовы сереб. карманные часы, стоящие руб. 5 с.; да и те в бурсе у меня украли. После отца остался целый шкаф тетрадей, писанных по латыни. Он знаток был латыни и кончил курс в Вифанской семинарии в числе первых, по его словам. Ему очень хотелось поступить в Академию (это было при митрополите Платоне); но мой дед не пустил его и сдал ему свое место. До самой смерти своей отец горевал о том, что не дали ему продолжить науки.

8 Николай Феодорович – отец моего отца.

9 Князь Никита Сергеевичъ Долгорукий, владетель двух сел с деревнями – села Богородского, в 7-ми верстах от моей родины на запад, и Опарина, в 4 верстах от Богородского. В первом сел князь выстроил богадельный дом – для старух и устроил церковь при нем, чтобы служить ранние литургии во все праздники и постоянно в пятницу и субботу. Дед и был тут священником. Шло ему следующее жалованье от князя: в год 100 р. ассигн., в месяц ржаной муки два пуда, круп гречнев. 1/4 пуда, капуста, огурцы, зимою дрова и лучина; также небольшая комната для жилья. Кажется еще по два руб. ассигн. на харч, т.е., говядину. Сначала – несколько летъ – онъ был один при храме; а когда сталъ очень хил и стар – был назначен к нему диакон из заштатных.

10 Дед был настолько еще в силах, что хотел до возраста моей сестры занять приход отца и с этою целию ездил к преосвященному Парфению, который был на кафедре Владимирской больше тридцати лет и знал хорошо все наше семейство. Как ни справедлива была просьба дедушки, – Владыка отказал. Это было по такому случаю. Дед в селе Богородском уже 10 лет жил и заслужил всеобщую любовь своею тихою, скромною жизнию. Князь знал это и ему жалко было расставься с моим дедом. Преосвященный Парфений был очень знаком с князем и для князя делал все, о чем его ни просили. По смерти отца, князь поспешил написать письмо к архиерею, в котором просил оставить у него деда, а сирот предоставить его попечению. Владыка не мог не чувствовать, что его просьба стесняла сирот и отнимала родное место без всякой причины. Тем не менее просьба князя была уважена. Впоследствии владыка сознавал несправедливость, – и когда открылось место священника в родном селе, поспешил утвердить его за сестрою и говорил моей крестной матери, что Бог поправил его ошибку, что ему было совестно, что он из угождения князю лишил места деда, который совершенно легко мог бы пробыть на месте шесть лет; а это и нужно было до совершеннолетия сестры. Вообще же преосв. Парфений оставил после себя всеобщую любовь и благодарность, особенно сирот. Он все меры употреблял устроять их, так что у него сироты были счастливее отцовских детей. Пример, один из бесчисленных, я с сестрою. Я был принят на казенное содержание и он был доволен, что я учился хорошо. Когда нужно было назначить меня вместе с другими в академию, и когда все мы, увлекаемые молодостию, мечтами о Петербурге, так что для разрешения нашего желания прибегли к жребию, кому куда Бог решит ехать; а нужно было послать двоих в Петербургскую, а двоих в Киевскую академии, – тогда жребий пал быть мне в Киевской академии. Это было в последних числах июня 1839 г. Преосвященный Парфений назначил свой выезд по епархии 1-го июля и призвал о. ректора семинарии, ныне (1863 г.) пермского архиепископа Неофита, чтобы узнать от него, какие ученики и в какую академию назначены. О. ректор пересказал о нашем спор и о жребии, – а преосвященный Парфений сказал ему относительно меня, что “воля Божия, указанная жребием, совершенно согласна с моею волею. Я хотел непременно послать его в Киев и без жребия и рад, что так случилось”. После этого мы, избранные, представлялись преосвященному, и он дал нам напутственное благословение и советы. Но вскоре приехал ревизор, ректор московской академии Филарет (Черниговский архиепископ) и хотел было меня оставить для Московской академии, но ему передали волю владыки и так. обр. я назначен в Киев.

11 Когда дед, при жизни отца, переселился в село Богородское, я не захотел отстать от него. Он привязал меня к себе ласкою. Бывало кто-нибудь из гостей нам с сестрой непременно в кармане приносил орехов или пряников. Мне было около пяти лет, – и я помню это переселение. Мы приехали зимою и я жил постоянно с дедом, изредка ездил к отцу, то отец к нам. Сестра тоже приезжала гостить, но больше жила у отца. Сначала от скуки начал меня дед учить азбуке, и видя, что я понимаю скоро, занялся серьезно, но ученье шло легко. После урока мне всегда давали гостинцы. Это поощряло мои успехи и я невидалъ на себе прута. Скоро часовник и псалтир были выучены; стали учиться писать и по латыни кое чему.

12 Анисья Николаевна, мне и сестре крестная мать. Она от первых дней нашей жизни взяла нас в свое попечение, и, так как мы не помнили родной матери, то постоянно и серьезно ее называли матерью. Много она перенесла из-за нас горя; со мной ездила в училище в Дмитрово и во Владимир; не раз бывала у архиерея Парфения и раз, по случаю отказа деду поступить на место моего отца, очень резко говорила со владыкой, который, однакож, называя ее постоянно Николаевной, нисколько не сердился на ее правду, в чем впоследствии, как замечено выше, и сам сознался. Анисья Николаевна была от природы очень остра; юмор ее, которого не сознавала она, сделал ее самой любимой гостьей. Нельзя, бывало, удержаться от хохоту когда она говорит и о серьезных делах. Она была редкий самородок юмора невинного.

13 Это не выдуманная мною идиллия. Я воспитался среди прекрасной местности и среди истинно добрых и простых людей. Прекрасная местность неизгладимо врезалась в мою память и теперь – легко рисуется пред моим воображением. Прекрасно расположенное село, окруженное со всех сторон рощами и лесом – на высоте, откуда виднеются многие села и деревни, производит сильное впечатление на душу, тем более на мою, от природы мягкую и впечатлительную. Где бы ни явилась картинная местность, – невольно волнует мою душу. Уфа, Владимир и в особенности Киев – занимают прекрасные местности. С киевских гор досыта налюбуешься окрестностями. Наша матушка Россия богата подобными ландшафтами. Таковы, между прочим, у нас и Уральские горы. Я был так счастлив, что проезжал мимо их с обеих сторон и пресекал в Златоуст. Сколько здесь великолепных картин, – и величественных и ужасных! Недаром Гумбольд восхищался Уральскими горами. Здесь у нас – своя Швейцария; жаль только, что наши русские, ища за границей изящного и тратя на чужих деньги, не хотят знать добра, которым богата наше любезное отечество. Но уж это в крови русских, которые живут чужим умом и восхищаются по чужому приказанию... Равно и люди, среди которых провел я детство и юность, имели на меня самое отрадное впечатление. Ко многим я был истинно привязан. По счастливому стечению обстоятельств, были в нашем селе прекрасные музыканты – остаток прихоти древних бояр, – был и очень искусный живописец, которые пробуждали мою душу и много содействовали к пониманию прекрасного в звуках и в искусствах. Нечего и говорить, что я особенно любил бывать у них. Кроме этого постоянная связь с Москвой и наплыв новостей всякого рода развивали мою любознательность и пробуждали жажду к познаниям и деятельности; а удаление от черных работ естественно помогало сосредоточиваться в самом себе и развивать внутренний мир мыслей и чувствований. Для нежного и пылкого сердца юноши эта школа жизни – хорошая школа; она скорее развивает его силы и, кроме того, снабжает идеалом, который делается меркой и целью жизни. Это я испытал на себе, и только одно это повлекло меня учиться более и более, и развиваться, тогда, как я имел, по сиротству, полную возможность, подобно другим многим, опошлиться в жизни и отупеть умственно и нравственно…


0 0



Медиасфера
блог редактора.jpg


Блог Залесова.jpg

 

клуб друзей Истоки.jpg

УФЛИ

Приглашаем вас принять участие в конкурсе "10 стихотворений месяца".

Условия конкурса просты – любой желающий помещает одно стихотворение в интернет-сообществе «Клуб друзей газеты «Истоки» только в этом посте http://istoki-rb.livejournal.com/134077.html


Итоги конкурса за декабрь 2017 года


Итоги прошедших конкурсов





коррупция











 

http://www.amazon.com/dp/B00K9LWLPW




Хотите получать «свежие» статьи первым?
Подпишитесь на наш RSS канал

GISMETEO: Погода
Создание сайта - Интернет Технологии
При цитировании документа ссылка на сайт с указанием автора обязательна. Полное заимствование документа является нарушением российского и международного законодательства и возможно только с согласия редакции.
(с) 1991 - 2013 Газета «Истоки»